Плотва?!

      Маркиз дремал, устроив голову на сене. Рассвет только близился — окошко конюшни выделялось серым цветом на фоне ночной темноты. В проходе мерно похрапывал пес и даже прилетевшие недавно ласточки не решались нарушить ночной покой. Лишь сдавленный писк и последующая возня возвещала о том, что кот поймал очередного «нарушителя» и Маркиз беспокойно поднял голову. Весна выдалась в этом году чудесной. Зима была скудной на снег и теперь земля под дневным солнцем за считанные часы избавлялась от снега, чтобы покрыться свежей и сочной травой. Ночи были еще холодными, поэтому насекомые еще не докучали, заставляя то и дело, топать ногами и отмахиваться хвостом.       «Трава», — подумал Маркиз, ухватив клочок сухого сена, и начал лениво жевать.       Доброе утро перестало быть таковым, когда ворота конюшни распахнулись, впуская ночной сквозняк. В конюшню вошли трое. Маркиз тут же поднялся на ноги, нерешительно гугукнул, надеясь, что принесли еду, хоть и знал, что еду всегда носит один человек, а не трое.       «Опять продают», — смиренный вздох вырвался из ноздрей протяжным фырканьем.       — Только одна лошадь на продажу осталась, — грузный человек тяжело перекатывался и с облегчением остановился возле Маркиза, одной рукой держа тускло светящий фонарь, а второй схватившись за живот и восстанавливая сбитое дыхание. — Воронка моего курьер забрал, оставил вот… Неделю откармливал!       — Осмотреть надо, — второй, беловолосый и хмурый, пробежался по Маркизу оценивающим взглядом.       Маркиз мотнул головой, когда высокий немногословный человек сунул в рот холодное железо, надевая уздечку. Мнение Маркиза мало интересовало беловолосого и жеребец, вздохнув, вышел в проход конюшни, терпеливо ожидая, когда новый владелец закончит ощупывать ноги.       — Да целы ноги, целы, — уверял толстяк, заботливо поднося фонарь к конечностям, не обращая внимания на отмахивающегося от него беловолосого. — Просто кормили плохо, а гоняли много. Ну чего я говорю, ты ж, милсдарь, знаешь этих курьеров. Этим бы доехать поскорее, а что там с лошадью будет — не их забота.       — Беру. Лютик, седлай своего, выезжать пора.       Третий человек, казалось, успел заснуть, и только сейчас, услышав свое имя, встрепенулся и, прикрывая зевок ладонью, пошел седлать своего мерина.       Маркиз вздрогнул, когда и на его спину опустилось громоздкое седло с поклажей, которые весили почти как целый всадник. Беловолосый затягивал подпруги не резко, но так сильно, что Маркиз приподнял хвост и высказал свое мнение, которое, разбившись о пол, исходило паром на холодном воздухе, и источало типичный аромат.       — А зовут его…       Толстяк не успел договорить, беловолосый пошел на улицу, дернув повод.       — Шевелись, Плотва.

***

      Лютик сел по-дамски, устроив лютню на колене и настраивая инструмент. Его мерин, развесив уши, спокойно шел за Плотвой Геральта, не нуждаясь в управлении и, казалось, даже дремал под теплым весенним солнцем.       — А всё-таки, чудесная пора, Геральт! Природа словно просыпается ото сна, лучики солнца ласковые и с каждым новым днем всё увереннее прогревают землю. А скоро, представь, засеют поля, заколосится пшеница и рожь, белой дымкой раскинутся соцветия гречихи, зальется бесконечной синевой лён…       — Лютик, ты не мог бы заткнуться?       — Ну так ты же молчишь всю дорогу, вот я и стараюсь за двоих! — отмахнулся Лютик, глядя в спину Геральта, который и не думал повернуться. — Геральт, хм… А твоя Плотва, не совсем Плотва… Скорее, целый Плотвич!       — Что?       К удовольствию Лютика, Геральт всё-таки обернулся, придерживая «Плотву».       — Есть у нее одно обстоятельство, немного опровергающее данное тобой прозвище…       — Ты мог бы изъясняться понятнее? Я не всегда понимаю твой высокий литературный слог.       — Ну два обстоятельства… Вон, между задних ног болтаются, — Лютик встретился с непонимающим взглядом Геральта и добавил, не выдержав. — Да яйца у твоей Плотвы!       — Курва…