Держитесь за руки

— Та-дам! — Чонин выкладывает на стол сложенный вдвое лист бумаги. — Что это? — спрашивает Чан, булькая соломинкой в своем холодном чае с видом сонного недогоняния окружающей его реальности. — Список вопросов для группы. Чтобы мы все узнали друг друга получше! Всю ночь сочинял. — Его буквально распирает от гордости. И его немного уязвляет, когда он не наблюдает бурной реакции со стороны мемберов. От них не видно вообще никакой реакции, они лишь помалкивают, выжидая. — Я знаю, что никому из вас не хочется открываться, — говорит Чан, кусая соломинку, — но, мне кажется, это хорошая идея. Мы редко разговариваем по душам, когда вокруг нет камер, ну, знаете… — И что мы теряем, не разговаривая по душам? — спрашивает Чанбин и ловит на себе семь осуждающих взглядов. Они друзья все-таки, а друзья делятся самым сокровенным. Слова Чанбина подталкивают всех согласиться с Чаном, и они решают сегодня вечером устроиться с пиццей и Чониновыми вопросами. Чонин ходит довольным и искрящимся целый день, буквально порхает между локациями и не замечает усталости. Как самый бодрый он заказывает пиццу и выходит к курьеру, любезно желает ему хорошего вечера и возвращается, напевая себе под нос веселую песенку. — Начнем? — он плюхается на кровать между Чаном и Чанбином, выставляя вперед коробки с пиццей. Чанбин тут же тянется за кусочком, и с него прямо на одеяло капает соус. Он ругается, а Чан даже не упрекает его за это — настолько он уставший. Все по очереди растаскивают пиццу, и Чонин зачитывает первый вопрос: — Какую информацию вы бы точно скрыли от других участников группы? — Что я съел их еду, — с полным ртом отвечает Джисон, и все соглашаются с ним, кроме Чана и самого Чонина. — Нет, ну правда, — ворчит Чан. — А есть смысл врать относительно еды? — кажется, искренне недоумевает Джисон. — Я бы скрыл от вас падение наших рейтингов, — серьезно говорит Чан, и все на миг грустнеют. — Они не упали! — спешит добавить он. — Но мы точно не знаем теперь, — замечает Минхо. — Чонин? Чонин с готовностью отвечает: — Я бы скрыл, что где-то облажался. Я такое и от себя скрыл бы. — Он закатывает глаза. — Читаю дальше. Что могло бы заставить вас уйти из группы? — Ничего? — говорит Сынмин, отхлебывая кофе из термокружки. — Подумай. Что-то да найдется, — не унимается Чан, воспринявший сегодняшний вечер со всей серьезностью. — Если бы я полюбил, а мне бы запретили встречаться с девушкой, пока я в группе, — в самом деле находится у Сынмина. Чонин косится на Чана. Тот ничего не говорит — лишь поджимает губы. — Хорошо, кто еще ответит? — подбадривает Чонин. — Про девушку — не согласен, — говорит Хенджин. — Девушка есть у многих, а то, что у нас, — совсем нет. — Любимая девушка, — настаивает на своем Сынмин, но Хенджин лишь закатывает глаза. — Придумают себе какую-то любовь, а потом готовы променять лучшую в мире группу на что-то, существование чего не доказано научно. Чувства все эти, — фыркает Хенджин, и Чанбин его поддерживает: — Согласен. Чувства — отстой, и лучше бы их не было. У Чонина пропадает всякая возможность говорить и даже связно мыслить. Он сидит в ступоре с минуту, пока Феликс, протянувшись через коробки с остатками пиццы, не выдергивает листок у него из рук. — Следующий вопрос: с кем из группы вы бы предпочли провести остаток жизни на необитаемом острове? — С любимой девушкой, — говорит Сынмин, бросая на Хенджина сердитый взгляд. — А из группы? — спрашивает его Хенджин. — С кем угодно, но не с тобой. Ты ужасен, все согласны? — Мы же не будем ссориться из-за глупого опросника? — с надеждой спрашивает Феликс. — Глупого? — упавшим голосом переспрашивает Чонин. — Ой, нет, я не хотел так выразиться! Опросник отличный, мы узнали друг о друге много нового… — Забейте, — взмахивает рукой Чонин. — Давайте забудем об этих вопросах. — Нет, давайте продолжим, — настаивает Чан, хотя звучит не очень-то уверенно. — Это будет полезно для нас всех. — Ладно, э… Как бы вы отреагировали, если бы оказалось, что один из участников группы — не гетеро? — зачитывает Феликс. — Чувства — в любом случае бред и дурман для ума, хоть они к девушке, хоть к парню, — не унимается Хенджин. — Поддерживаю, — поддакивает Чанбин, снова повергая Чонина в ступор. — Наверное, не так важно, кого ты любишь, пока это не мешает другим мемберам, — серьезно отвечает Джисон. — Поддерживаю, — на этот раз говорит Минхо, и они с Джисоном сталкиваются кулаками. — Если бы я был геем, то ради парня мог бы из группы уйти, — продолжает гнуть свою линию Сынмин. — Вопрос был не об этом, — говорит Хенджин, и Сынмин снова посылает в его сторону сердитый взгляд. — Прекратите собачиться, — прикрикивает на них Чан. И добавляет: — Я оказал бы этому человеку всестороннюю поддержку, потому что, наверное, это все непросто. — И я, — кивает Феликс. — Вы святые? — спрашивает Чанбин. — Я передумал. Я отнесся бы крайне негативно, потому что, типа, он должен был бы раньше предупредить, мы же столько раз переодевались друг при друге… Мерзко. Чонин буквально не может его слушать. Он не хочет верить, что Чанбин настолько бесчувственный. И он снова не отвечает на свой же вопрос, только думает, что спросил бы у этого человека, как ему, Чонину, жить, если и его тайна откроется. — Кажется, он расстроился, — слышит Чонин тихие слова Чана позже. — Кто? — спрашивает Чанбин. — Чонин. Посиделки получились не такими, как он ожидал. Что правда, то правда. — Я поговорю с Сынмином и Хенджином. — Да дело не в них. — Чонин резко оборачивается к Чану. — Я просто не ожидал, что он, — он резко указывает пальцем на Чанбина, — окажется таким мудаком. — Что? — спрашивает Чан. — Я ничего не понимаю, — добавляет оказавшийся поблизости Феликс, а Чанбин говорит холодно, скрипуче: — Я тебя понял. Но ты ничего не понимаешь. И с этими словами он разворачивается и уходит прочь. Чан, похоже, снова берет на себя ответственность за все проблемы, потому что спрашивает Чонина: — Тебе нужно об этом поговорить? Чонин думает, что Чан был бы первым и, вероятно, единственным, кому он действительно признался бы в своих чувствах к Чанбину, но сейчас он этого точно не сделает. Он печально склоняет голову и отвечает: — Нет, спасибо. Мне лучше побыть одному. *** Чонин ожесточенно избивает подушку, чувствуя себя ею. Он не понимает, почему боль так хорошо чувствуется физически, хотя он ясно осознает: она не имеет отношения ни к одному органу. Он избивает подушку на следующий день. И на следующий. И на протяжении целой недели. Но легче все не становится. Он огорчен, разочарован и опустошен пониманием, что у него нет ни единого шанса. С другой стороны, а кому нужен такой придурок? Ему нужен Чанбин? Нет, не нужен. Убеждает он себя. Убеждает со скрипом, практически не веря самому себе. У него кружится голова, но не реально, а эмоционально. И так же — эмоционально — его тошнит. Он работает еще больше обычного, пытаясь себя измотать, чтобы отвлечься, чтобы мыслей никаких не осталось, но, оставаясь ночью в холодной постели, все равно думает-думает-думает, а потом встает и агрессивно лупит подушку. *** Чану это надоедает спустя две недели взаимного игнора Чонина и Чанбина. Надоедает настолько, что он выходит с каждым из них на разговор в попытке все выяснить, но получает лишь молчание и взгляды из-подо лба от обоих. Чан вызывает их на разговор еще через два дня, и Чонин все так же молчит и по-звериному зыркает, а Чанбин и вовсе посылает его в грубых выражениях, от которых у Бана наступает ступор, за который Со успевает свалить. Чану это надоедает, и он в конце концов настоятельно рекомендует (заставляя) им усесться на «вот эти два гребаных стула» и взяться за руки. На него смотрят, как на дурачка. Чан не намерен шутить. Он смотрит на них тем самым легендарным взглядом, который лечит запоры и провоцирует заикание, — и они все же садятся. — А теперь возьмитесь за руки, — говорит Чан ласково-угрожающе. Они берутся, оба с видом полнейшего отвращения. — И посидите так полчасика, поговорите по душам, раз со мной не хотите. Чонин пыхтит от негодования. Чан уже хочет уйти, и он хочет уже убрать руку из руки Чанбина, но Чан, словно прочитав его мысль, оглядывается туда-сюда и направляется к навесному кухонному шкафчику. Вытаскивает из него аптечку, из аптечки — бинт и связывает им их сложенные ладони. — Изверг, — произносит Чанбин, демонстративно отворачиваясь не только от Чонина, но и от Чана. — Так будет лучше, — стоит на своем Чан. — Я думаю, что так будет лучше, — прибавляет тут же с интонацией не полной уверенности или полной неуверенности. А потом он уходит, бросив, что строго всем запретит заходить на кухню, и воцаряется напряженная тишина. Чонин готов поклясться, что слышит, как где-то жужжит невидимая муха. А может, это чей-то телефон. Или вибратор. Эта мысль его неожиданно смешит, и он хихикает. — Что смешного? — бурчит Чанбин, и Чонин предпочитает не отвечать. Они молчат какое-то время. Руке под бинтом становится некомфортно, так что Чонин, чтобы отвлечься от этого и от дурацкой ситуации в целом, начинает мысленно составлять рейтинг любимых песен. Десятое, девятое, восьмое, седьмое место… А на шестом он срывается: — Мне противно сидеть тут с тобой. На этот раз молчит Чанбин. Он начинает мычать себе под нос какую-то мелодию, чем несказанно бесит Чонина. — Правильно, молчи, — говорит он, — потому что такому мудачеству все равно нет оправдания. — Ты ничего не знаешь, — спокойно, слишком спокойно, говорит Чанбин. — Расскажи, чего же я не знаю! — Нет. — Ну и иди к черту. Чонин припечатывает еще и нецензурное словцо. — Не ругайся. Чонин выдает еще парочку ругательств, чувствуя, что от них становится легче. Он обзывает Чанбина забористыми матами, а тот вдруг начинает смеяться. — Ну и какого ты ржешь?! — почти на крик срывается Чонин. — Меня смешит ситуация. Ты считаешь меня вселенским злом, хотя… Он замолкает. Чонин какое-то время ждет продолжения, но его не следует. — Ну?! — Ничего. Я на самом деле не хочу с тобой ругаться. — Ну так договори, что не договорил, — злится Чонин. — Знаешь, я не такой придурок, каким ты меня видишь. — Что, ты еще хуже, чем мне представлялось? — Хах, — только и выдает Чанбин, прежде чем снова умолкнуть. — Я не хочу верить, что ты… что ты бесчувственный. Мне больно от этого, — признается Чонин, цепляясь за последнюю возможность повернуть разговор в благое русло. — Я не бесчувственный. Во мне так много чувств, знаешь. Но я отчаянно пытаюсь их скрыть. Поэтому и нес всю ту хрень в тот вечер, когда ты предложил опросник. Я боялся, что о них кто-то узнает. О чувствах. — Ты правду говоришь? — Правду. Только потому, что не хочу быть с тобой в ссоре. Потому что от этого мне… тоже больно. Я хочу совсем по-другому. Они в первый раз за две с лишним недели смотрят друг другу в глаза. Чанбин улыбается одними уголками губ, и Чонин, кажется, влюбляется в него повторно. Он тоже улыбается, кладет голову ему на плечо и почти полностью успокаивается. — И как бы ты отнесся на самом деле, если бы кто-то из нас оказался не гетеро? — Я бы… спросил у него совета, что ли. До Чонина не сразу доходит смысл сказанного. А когда доходит, он весь вытягивается в струнку и хватает Чанбина за подбородок, чтобы заглянуть ему в глаза. — Правильно ли я понял тебя? — осторожно спрашивает Чонин, на что Чанбин говорит лишь: — Смотри, полчаса почти истекло. — У нас еще есть время, — торопится Чонин. — Скажи, правда ли, что тебе нравятся парни, скажи, ты не представляешь, насколько это важно. — А как ты отнесешься к ответу «да»? — Я… — Чонин зажмуривается, выдыхает: — Попрошу разрешения поцеловать тебя. — Да. И — можно, — говорит Чанбин, и Чонин, так и не открыв глаз, тычется ему в губы. Они целуются лишь парой касаний — и отшатываются друг от друга, когда слышат стук в дверь. — Да? — подает голос Чонин, и в кухню заглядывает Чан. — Ну что, помирились или оставить вас еще на полчаса? Чонин и Чанбин переглядываются и, не сговариваясь, отвечают одновременно: — Еще на полчаса. — Только бинт сними, — просит Чанбин. Лицо Чана выражает шок, должно быть, такой сильный, что он ничего не говорит, а только снимает бинт и уходит. — Ты мне нравишься. Прости, что заставил тебя страдать, — шепчет Чанбин в губы Чонину. Чонин прощает самым нежным поцелуем в мире.