Спица

Айзек вдохнул, медленно выдохнул. Поправил увеличительные накладные линзы на гогглах — убедился, что сидят крепко. Сосредоточился, унимая волнение, чтобы ни в коем случае не дрожали руки. Зажал пинцетом тонкую, размером с ноготь, соединяющую спицу и не дыша поднес ее к крепежам в недрах механизма. Сверху раздался такой грохот, как будто там минимум с высоты нескольких десятков футов уронили пианино. Слишком громко и слишком неожиданно. Айзек дернулся; спица улетела куда-то вовнутрь полусобранной машины. — Суки, да что б вам до конца своих дней от диареи мучаться! В ответ что-то снова возмущенно рухнуло на пол, осыпавшись побелкой с потолка Айзека. Тот с раздраженным шипением поднял гогглы на макушку, накинул на плечи куртку и вылетел из мастерской на улицу, на ходу прикуривая сигарету. Нет, конечно, сам дурак. Глупо было предполагать, что целая комната вместе с прилегающим амбаром-мастерской за столь низкую цену окажется без неприятных сюрпризов. И Айзек был к ним готов, в общем-то — более дорогое жилье он позволить себе снимать попросту не мог. А уж тем более еще отдельно арендовать мастерскую для работы. Тут же найденное предложение казалось настоящим подарком свыше — все необходимое, на первом этаже частного трехэтажного дома, вежливый и приятный, на первый взгляд, арендодатель, так еще и почти в самом центре столицы. Айзек грезил Байтарго — самое сердце Севера; колыбель механики и пароинженерии. Если где и воплощать мечту становления гениальным паромехаником, так только здесь. Айзек даже не рассматривал иные варианты — сорвался сразу, как только освободился из-под гнета семьи. Но все же, как это в жизни вечно бывает, плюсы всегда тесно соседствуют с минусами — а в случае Айзека и непонятно было, что из этого чашу весов перевешивает. Для начала, северный климат оказался… гораздо ощутимее, чем Айзек, будучи южанином, себе представлял. И это с учетом того, что в огороженном термо-куполом технологичном отапливаемом Байтарго для того, чтобы не мерзнуть, хватало кожаной куртки на меху, плотных штанов и толстых ботинок — хотя Айзек нет-нет, но тосковал по стабильному теплу родных мест. Далее, камнем преткновения стали сами северяне — слишком темпераментные, вспыльчивые и горячие нравом. Черноволосый смуглый Айзек Рэкхем мало того, что как прыщ на лбу выделялся среди беловолосых голубокожих северян, так еще совершенно не поспевал за их ритмом и резко отличался поведением, говоря слишком тихо и двигаясь слишком плавно. Северян же было непозволительно много, всех: соседей, продавцов, случайных прохожих. Они лезли в личное пространство совершенно бесцеремонно, настырно и громко — абсолютные незнакомцы могли подскочить к тебе на улице и начать общаться, как с лучшим другом. Да Айзек даже с родственниками настолько не сближался, как приходилось с северянами! Если они ругались, то орали и бесились так, что земля под ногами ходуном ходила; если веселились, то от их смеха дрожали уже небеса. Недаром во всем мире поговорка ходила, что Север создан столь холодным только для того, чтобы хоть как-то остужать пыл живущих там людей. Соседи же Айзека сверху чем дальше, тем больше напоминали ему чистый концентрат северного темперамента. Создавалось впечатление, что они сутки напролет либо двигали мебель, либо били — судя по визгам — животных с детьми, либо друг друга, либо трахались. Гвалт, грохот и топот преследовали Айзека днем и ночью, уже начав отдаваться в теле непроходящей мигренью и дергающимся глазом. Он не особо интересовался, что они там делают, как живут и кем работают — не все ли равно? Главное, что мешают. Причем никого, кроме того единственного арендодателя, Айзек ни разу не встречал. И тот при случайной встрече в холле на вежливые просьбы вести себя потише отвечал то обещающей улыбкой, то рявкающим посылом в разные интересные локации, то и вовсе отрешенно-мрачным «угу» — по настроению, видимо. И в зависимости от поведения соседа Айзек то растекался маслом под полуденным солнцем, то сжимал подрагивающие от страха колени, то свирепо скрипел челюстями — арендодатель, назвавшийся Йеном, был все же по-своему, но красив. Во вкусе Айзека однозначно. Впрочем, многие утверждали, что у него как на женщин, так и на мужчин вкусы весьма специфичны… Однако как бы то ни было, дальше этих коротких обменов любезностями у них разговоры не заходили — а шум сверху как был, так и оставался неизменным вот уже на протяжении почти двух месяцев… На почве всего этого Айзека уже не удивляло, что накануне праздника гиперактивность северян достигла абсолюта. Казалось, что даже дым от паромашин на улице пах не гарью, а сушеными фруктами, омелой и порохом пиротехники. Люди носились с приготовлениями как в жопу ужаленные — закупали продукты для праздничного стола, украшали жилища, созывали гостей… А Айзек кривил нос всякий раз, выходя на улицу. Слишком шумно. Слишком радостно. Слишком цветасто. И очень, до тошноты и спертого воздуха, многолюдно. Айзек вздохнул, затушил окурок и вслед закурил вторую. Еще и табак у них тут ни к черту — горький, пресный. И влажный до невозможности — всякий раз приходится всю пачку на теплопечи просушивать. Не то что привычные южные сорта… — Распродажа утвари! Успейте порадовать своих женщин полезным подарком! Лучший чугун к югу от Стонущих гор! Рождественские скидки!.. Размахивая листовкой и сверкая улыбкой, по улице бодро несся молодой паренек, одетый в одну тонкую застиранную рубашку. Айзек до сих пор без дрожи не мог смотреть на то, как легко — по его ощущениям — северяне одевались. Остаться незамеченным, несмотря на сгущающиеся сумерки, не вышло — мальчишка, завидев добычу, заулыбался шире и уверенно двинулся прямо к Айзеку. — Герр, добрый вечер! Приходи к нам в лавку! Ведь милое дело запечь рождественского поросенка в новом чугунном блюде! Лавка герра Уля, заходи, через три улицы налево, лучше чугуна нигде не найдешь! Я ученик у него, я знаю, языком ручаюсь за работу! Не пожалеешь, герр!.. Айзек поджал губы и демонстративно увернулся от протягиваемой расписной бумажки. Тоже излишне кричащей, яркой и праздничной. — Не надо, спасибо. Чужая обрывисто-грубая речь до сих пор ложилась на язык неохотно — сильно уж отличалась от родной, томной и певучей. Вот и сейчас мальчишка Айзека то ли не понял из-за корявого произношения, а то ли поразился, что кому-то не нужна чугунная посуда. — Как же, герр? У тебя есть, в чем готовить поросенка? Известно, что нельзя допустить, чтобы пригорело, а в плохой емкости… — Я не праздную Рождество, — хмуро отрезал Айзек, тут же мысленно отвесив себе же душевный подзатыльник. Ох, надо было просто взять чертову листовку!.. Да и видел он тот чугун. Не такой уж прям и замечательный. Реакция паренька была такой, будто Айзек ему сообщил, что небеса вот-вот разверзнутся и сверху на Байтарго польется лава. Соблюдая какое-то их местное суеверие, он дважды поскреб себя ногтями по шее, сплюнул, крутанулся вокруг своей оси и обтер с живота невидимую грязь. Ну прям бесплатное цирковое представление. — Как можно, герр, что ты говоришь такое?! День Рождения Тьертарга, Отца машин, Спасителя! Период нового календаря, свежий год! Как можно не почтить?.. Айзек не знал, верно ли он перевел и понял чужие слова. Просто выкинул бычок и молча нырнул назад в мастерскую. Но даже закрытая дверь назойливому мальчишке оказалась не помеха — он что-то кричал и скребся еще несколько минут, прежде чем наконец-то оставить дверь в покое. Нет, ну а что? Айзеку, по большому счету, было глубоко насрать, что там за такая важная личность в этот день у местных родилась и почему это надо отмечать аж всем городом. Он не обязан подстраиваться под чужую жизнь и принимать чужие обычаи просто потому, что живет здесь. Айзек вздохнул, успокаиваясь, и поднял глаза на возвышающийся к потолку мастерской скелет машины. Его гордость. Главная разработка, идеей которой он грезил вот уже сколько лет: вынашивал в мозгах, исписывал сотни вариантов чертежей, слушал насмешки и обвинения в сумасшествии… Но Айзек знал, верил: возможно создать паромашину, которая полетит. Вопреки всему. Жених не так трепетно прикасается к подвязке на ноге юной новобрачной, как мозолистая рука Айзека поглаживала обшивку его обожаемого металлического ребенка. Он любовно обласкал взглядом латунные прутья крыльев, которые вскоре покроет парусина и чей размах посрамил бы подросшего дракона; гнездо кабины, с пока что не установленной панелью управления; и остановился на почти собранном пародвигателе. Сердце его детища. Которое вот-вот начнет биться. Еще пара дней работы — и можно будет делать первый пробный холостой запуск. Иронично, что дата личного праздника Айзека совпадет с праздником всеобщим. По такому случаю не жалко будет и припрятанную бутылку выдержанного сливового вина открыть… И бокал купить новый под него, красивый какой-нибудь, а то в глиняной кружке оно как-то не празднично. И рубашку подобрать понаряднее — не в рабочем комбезе и куртке же отмечать день рождения своего изобретения! И мастерскую украсить можно, наверное. Цветными свечами там, гирляндой из сухих цветов, зверюшек заводных на окнах повесить… Исключительно из-за первого запуска двигателя! А не рождения какого-то там непонятного северянского некта! Размышления прервал очередной грохот сверху. Его сменила короткая очередь лающих северных ругательств; ту, в свою очередь — протяжный глухой скрежет, будто по полу протащили кувалду. И… Айзек сжал зубы. И серия ритмичных однозначных скрипучих толчков. Как у них еще до волдырей там все не стерлось столько трахаться?! Взметнувшаяся в груди зависть смешалась со злостью в ядовитый коктейль. Айзек обругал сам себя, поправил оттянувший штаны стояк и сграбастал с полки защитные наушники. Хоть бы стонали в ритм, а то ведь слушать тошно… Наушники оградили его от бесящего мира блаженной тишиной. Айзек вздохнул, натянул рабочие перчатки и по пояс нырнул в недра недостроенного летного аппарата. Когда Айзек представит свое творение людям — его день рождения тоже начнут отмечать праздником. И он назло проклятым соседям обскрепит тут с поклонницами — ну, и поклонниками тоже, — каждую попавшуюся на глаза поверхность. И стонать они под ним, черт их дери, будут в ритм!

***

Айзек приступил к работе еще до рассвета. Залил в себя кофе, повздыхал на мешки под глазами, обругал затупившееся лезвие бритвы, оставившее порез на подбородке — уже после того, как спросонья посыпал ее зубным порошком и едва не почистил лезвием зубы. Байтарго, судя по шуму с улицы, и не засыпал. И откуда у них всех столько энергии? Циркулярка в руках визжала резанной свиньей, что было слышно даже сквозь защитные наушники. И главное противно так, будто гвоздем по стеклу. Айзек сцепил зубы, нажал на педаль: пароавтомат сзади пыхнул паром, спину лизнуло жаром от котла, диск закрутился быстрее. Когда его неожиданно похлопали по плечу, погруженный в работу Айзек взвизгнул не хуже циркулярки. За спиной насупленной громадой возвышался Йен. Почти семь футов тестостерона и двести фунтов бычьей грации. Светлые брови сведены на переносице, белый ежик на голове торчит дыбом, льдистые глаза высекают колючий холод. И само лицо — будто грубым тесаком прямо из горной породы вырезали. А когда этот самец что-то заговорил, заиграв желваками и сложив бугристые руки на широкой груди, Айзек вовсе малодушно сглотнул. Даром, что сам по телосложению был далеко не низкорослой кисейной барышней. Он стянул наушники на загривок и мотнул на соседа головой. — Что случилось? — Говорю: потише будь! — густым басом громыхнул Йен. — Разбудил. Айзек аж возмущением подавился. — А ничего, что вы мне сами до этого самого утра спать не давали?! Йен на это не ответил. Только поднял хмурый взгляд на летательный аппарат и не меняясь в лице рубанул: — Оно не полетит. — Вот уж не тебе это решать! — встал Айзек на защиту своего сокровища. Сосед пожал плечами. — Как знаешь. Только не шуми. И ушел. Досыпать, видимо. Или все же по тому адресу, куда его послал Айзек — шепотом и в спину, конечно, но все же. Когда сверху послышалась короткая череда ударов, Айзек расплылся в мстительной улыбке и широким жестом завел циркулярку. А потому что достали. Йена не пришлось ждать и пяти минут. В дверь — на удивление — вежливо постучали, и вошли только после разрешения. — Прости за ранний визит, — тонкие губы соседа тронула вежливая полуулыбка. — Но пока еще слишком рано для таких работ, не считаешь? Айзек моргнул. Не мытьем так катаньем решил что ль? Вот еще: раньше надо было думать. — А вчера было не слишком поздно для того, чтобы двигать мебель, как считаешь? — в тон соседу фыркнул он. Тот склонил голову к плечу. Вроде бы недоуменно, но Айзек был уверен, что тот просто разминает шею. — Не ты тут хозяин. Условия были озвучены еще при заселении: громкие работы не раньше полудня. Айзек оскалился и подошел ближе — досадно, но голову пришлось все же задрать, чтобы заглянуть в голубые глаза. — А я южанин. У меня в это время как раз полдень. Не адаптировался еще, знаешь ли. Сосед смежил веки. Мотнул головой за спину Айзеку. — Он ведь все равно не полетит. Слишком хлипкая и тяжелая конструкция для такого двигателя. Да и сам движок… Айзек сжал кулаки. Да сколько ж можно?! — А вот и полетит! — Не-а. — Да! — Нет. И от твоего упрямства факт не перестанет быть фактом. — Послушай-ка, если бы мне нужно было твое мнение, я бы из тебя его выбил! — Даже та-ак? — Скептицизмом в его голосе можно было обмазаться, как дерьмом, честное слово. — Ну, попробуй. Только твой хлам все равно не полетит. Судя по выплясывающим в голубых глазах пасодобль демонятам, Йена спор веселил. Айзеку же злость и упрямство давили на грудную клетку. Хотелось то ли по морде соседу заехать, то ли зарыдать. Нашелся тут умник! — Откуда тебе-то знать, будто понимаешь что! — дернул губой в оскале Айзек. Йен, как и в прошлый раз, пожал плечами и развернулся к выходу. — Ну-ну. Не шуми только, пожалуйста. И сильно не расстраивайся потом. В третий раз Айзек завел циркулярку уже специально, на зло бесячему соседу. А нечего тут мрачным предсказанием заниматься! Тот тоже ждать себя не заставил. Дверь в мастерскую он почти что выбил. — А ну выключил к ебене матери, душегуб дроченый! Айзек пискнул, когда его схватили за грудки. Да ну что ж за качели у него с эмоциями, расстройство что ль какое-то психическое?! Ну, или все же Айзек слегка переборщил с местью. Чуточку самую. Пока Йен недовольным лаем высказывал свою точку зрения, инстинкт самосохранения у Айзека орал внутри на всех языках разом. Грубая речь резала слух, невозможным казалось даже отличить цензурное от нецензурного — да куда там, Айзек забыл весь северный язык напрочь. На последний то ли вопрос, то ли утверждение он только заторможено кивнул, со скрипом искривляя шею и верхний отдел позвоночника, и постарался прикрыть рукой некстати набухший в штанах бугор. Другой пришлось вцепиться ногтями в чужие плечи. Надежные. На них охота проблемы взваливать или ноги закидывать. Сердце билось через раз, через раз же позволяя сделать вдох. Йен почти что отшвырнул его от себя. Резанул напоследок грозным взглядом, от которого Айзек вовсе чуть дух не испустил, повел в раздражении могучими плечами и шагнул к двери. И прежде, чем захлопнуть ту с такой силой, что обналичник едва не треснул, коротко отрезал: — Все равно не полетит. В глазах неприятно защипало от обиды. Айзек поправил смятый воротник, возвел глаза к потолку. — Полетит. И ты собственным языком подавишься, мудак конченый…

***

Гуляния проходили вовсю. Несмотря на ночь, света на улице было, словно днем. Салюты, факелы, костры и цветные огни плясали вместе с поющим народом, отбрасывая пугающие тени. Айзек жевал кончик самокрутки и еле сдерживался, чтобы не пуститься в пляс тоже. Не вместе с ними, нет. Не из-за Рождества, упаси его. Потому что двигатель был готов. Сплюнув и выбросив бычок, он вернулся под крышу. Да, первый запуск, уже можно. И это было, правда, единственным, что казалось идеальным и правильным. Айзек бесился из-за любой мелочи — сказывалось нервное напряжение и недосып. Мастерская была украшена недостаточно по такому поводу! И вино оказалось слишком кислым. И новая рубашка в подмышках сборила. И чертовы северяне на улице радовались какой-то ерунде. И гребаные соседи опять чем-то гремели!.. Айзек фыркнул, натянул на глаза гогглы. Вдохнул глубоко. Выдохнул… Но только собрался дернуть за рычаг запуска, как открылась дверь, являя собой улыбающегося Йена. Довольного, увешанного цветными ленточками, в яркой рубахе нараспашку. Выглядело это как если бы медведя одели в кринолиновое платье. Слишком… не сочеталось с грозной брутальной внешностью соседа. — С Рождеством! Чего ты тут ковыряешься опять? Пошли к нам, у нас там стол!.. — Нет, спасибо. У меня испытание. Йен бесцеремонно подошел к нему, заглянул через плечо. — Чего? Этого? Уверен?.. — Да сколько можно! — Айзек вспыхнул подобно салюту за окном. Резко развернулся, ткнул соседа в грудь. — Оно будет работать, слышишь? Мне надоело слушать эту ересь от тебя! Надоело слушать тебя самого! Не тебе давать советы и не тебе меня учить! И прежде, чем тот что-то ответил, он рывком дернул рычаг. Двигатель плюнул паром из сопел, затарахтел мерным жужжанием. Пришли в движение цепи, завертелись шестеренки, заходили валы. Оно работало! Айзек рухнул на колени, а потом взвыл в голос зверем, заорал боевым кличем, зашелся ликующим воплем. Сердце билось пугающе быстро, в такт движению шестерней. А потом… что-то в мозгу щелкнуло. Воспоминание. Об одной маленькой, но такой значимой осечке. За секунду до того, как что-то лязгающим реквиемом задребезжало внутри машины. Чертова. Спица. Йен сориентировался мгновенно — едва двигатель заискрил и задымил. Схватил сопротивляющегося Айзека поперек туловища, закинул на плечо и вместе с ним рванул на улицу. — Нет, стой! Я достану! Я исправлю! — Айзек вырывался, бил Йена по спине и не отрывал глаз от вспыхнувшего пламенем аппарата. — Я не брошу! Пусти, твою мать, нет!.. Крик перешел в надрывный вопль, когда огонь коснулся топливного котла. Ворвань мазнула обшивку зеленым пламенем — и Айзека вместе с Йеном вытолкнуло под спину из мастерской взрывом. Айзек оглох и ослеп. Горло саднило из-за рыданий, глаза жгло из-за слез. Он цеплялся пальцами за снег и отчаянно полз в сторону охваченной пожаром мастерской, не обращая внимания на удерживающего его Йена. Крики, удивленные возгласы, грохот салюта — для Айзека все смешалось в единую какофонию. Зашипела внутри противопожарная установка, едва пламя лизнуло снаружи окна второго этажа. А потом Айзек увидел, как… два Йена открыли заслоны наружных водяных гидрантов, направляя шланги с водой на мастерскую. Причем третий Йен продолжал сжимать его в стальной хватке. — Я сошел с ума, — усмешка вышла вымученной, истеричной. Айзек спрятал лицо в сгибе локтя. — Все уничтожил. Все пропало, что б его… Было больно до ломоты в костях. Айзек утыкался в грудь Йену и выл, то угрожая неизвестно кому, грозясь отомстить, то просил прощения, то умолял. Ненавидел себя, Йена, двигатель, Рождество. Рыдал, икал и размазывал сопли по цветной рубашке. А тот говорил, говорил, говорил… Гладил по спине, утыкался носом в макушку, прижимал к себе. Странное дело, но покуда Айзек слушал эти грубые режущие слова, так контрастирующие с ласковым мягким басом, боль притуплялась. Уходило желание разбить себе голову о ближайшую стену; оставалось глухое, ноющее, грызущее страдание, чувство непоправимой, невозвратимой потери и неизбывное чувство вины. Йен отвернул его, а потому Айзек не видел, когда закончили тушить пожар. Даже кое-как успокоился в теплых объятиях ненавистного-желанного соседа. Надежных, крепких. И вздрогнул от неожиданности, когда эти объятия… утроились. Айзек поднял глаза и икнул остаточными всхлипами. Йена было… трое. Мрачный, злой и утешающе-улыбающийся. А в остальном, как в сказке — трое из ларца. — Вас… трое? И все… Йен? Удивились они поразительно синхронно. — Ну… да. Йенсверг. Айсдъйен. Йендер, — указал улыбчивый Йен на хмурого, злого и себя. — А-а… — А мы говорили, что не полетит, — начал Айсдъйен. — Но ты же не слушал, — буркнул Йенсверг. — Мы же и сами механики, — Йендер пожал плечами. — На втором этаже ведь тоже мастерская. — Просто меньше. — А за пожар не переживай. — И не такое бывало. — Там укрепленные стены. И обшивка жаропрочная. — Легкий косметический ремонт — и как прежде будет. — Поможем, не переживай. — Только слушай впредь, когда тебе говорят! — А пока у нас поживешь, наверху. — Все нормально, словом. Тут у каждого что-то, да бабахает. Или горит. Или еще чего. — Так что хорош сопли на кулак наматывать и пошли праздновать. У нас там поросенок с яблоками. — Йен готовил. Вкусно — обкончаться можно. Айзек сидел контуженный больше фигурально, чем физически. Молча слушал и кивал, как болванчик, пока его обнимали, гладили и даже, вроде бы, целовали куда-то в загривок. — Я не люблю свинину, — единственное, что он смог из себя выдавить. Его окутало густым теплым тройным смехом. Разным, многогранным. Кто-то из троих — определенно Йен — поднял его на руки. Айзек и не воспротивился. Пусть несут. Чего уж теперь. Он бедный и несчастный, у него горе, его нужно жалеть, утешать и баловать. И пропади они пропадом, эти ненормальные северяне с их наплевательским отношением к чужому личному пространству. — Я все равно построю летательный аппарат… — Обязательно. — А мы поможем. — Только сперва праздник. Айзек вскинул голову, хлюпнул носом. —Но я не… Йендер его прервал: — Не ешь свинину — так у нас там гусятина еще есть. И яблоки моченые. И заливное. — Потом попляшем, — уведомил Айсдъйен с таким выражением лица, будто собрался танцевать на трупе неприятеля. — Салют запустим… — как-то мечтательно улыбнулся Айзеку Йендер. Йенсверг с задумчивой решительностью кивнул. — А потом потрахаемся. Где-то бахнула петарда. Айзек зацепился взглядом за валяющуюся на полу возле закопченного входа спицу. Сипло сглотнул застрявшее на языке ругательство. И задохнулся, когда несущий его на руках Йен наклонился и поцеловал. С Рождеством, твою мать…