Дурость

Стэн встречается с Кайлом уже не год и не два, но по-прежнему ощущается до комичного невероятно — вот он, простой, скучный и понятный, как невзрачная игрушка, которую скинули пылиться в дальний угол и вспомнят разве что правнуки. И вот Кайл. Не просто человек, а Кайл — мандариновый ворох кудрей и тепло оливковой ели в глазах. До глупого искренний смех, что шебуршит в груди горячей щекоткой, улыбкой. Упрямые попытки заставить его бросить пить пиво и вредность — детская, бесячая, но родная, что хочется выть, прижиматься, уткнувшись лбом в лоб и ржать до боли в груди от того, как тупо они смотрятся в этой позе и какие же они всё-таки оба — невероятные дураки, лохи, влюблённые до посинения. И Стэн смотрит на Кайла иногда восхищённо, неверующе, что его могут любить и верным псом жмётся, не желая отпускать, если Кайл следует просто в уборную. — Ты идиотище моё дорогое, — бурчит Кайл куда-то в плечо, а Стэну грустно — у него отец — дерьма кусок и сестра дома абьюзит, а Кайл тут его развеселить пытается — негодяй, настоящий злодей. И время с ним теряется неощутимо — средние классы — литры домашек и энергетика, химия, где Баттерс повредил себе вновь что-то, новые парни у Венди и убеждение, что вот Стэну плевать и первый кризис ориентации. А затем старшая школа — хорошие отношения с Венди, дружба, Кенни и пара его девушек, отношения Картмана — рассвет влюбленности, в общем, — смерть дедушки, что наконец-то своего добился и счастливо кряхтит, хихиканьки ехидно пускает с небес, смотря на семью свою у гробика чёрного. А после — вопросы, что есть жизнь, что есть смерть, первое похмелье в восемь утра и треки жизненные в плейлисте. А потом случается Кайл — первый поцелуй с парнем, кризис ориентации (снова) и уже хочется жить-жить-жить да так, чтоб дышать полной грудью, смеяться с анекдотов про смерть с Кенни и Картманом, а потом целоваться с Кайлом по вечерам — чтоб розовые сопли лились изо всех щелей и чтоб все знали, какие они отвратно влюблённые. — Мать Кайла узнала, что мы спим. Кенни замирает на месте с неестественно разинутым ртом, из которого выпадает украденный тост. Есть вероятность небольшая, малюсенькая такая, что он не на это рассчитывал, когда шёл обчищать полуумершего у тарелки товарища. — И тебе приятного аппетита. — Я серьезно! — Стэн ударяет по столу, и Кенни дёргается, откладывая поднятый с пола тост в рот. Если и умрёт сейчас, то хоть с полным желудком, хотя сдыхать на кухне как-то желания нет, а вот психологом быть не привыкать. — Ну когда-нибудь это бы произошло и хорошо, что она сразу узнала, что вы не только невинно держитесь за ручки и посёте скот на лошадках, — заключает Кенни, видя как рука Стэна уже тянется к переносице. Ладно, ладно, глупость ляпнул. — Ну, а что как в рекламе Орбита не вышло? — Какой, к черту, рекламе? — Ну знаешь, типа, натянул джинсы, пожевал жевачку, «привет, я Антон» и его мать вся твоя. — Кенни, — Стэн трёт рукой лицо, но в голосе слышится улыбка — господи, какой же он с Кенни становится мерзкий, как та третья гиена из Симбы, МакКормика аж гордость берёт. — Ну, может, с Джеральдом бы и вышло, но Миссис Шейла… ну, ты знаешь. Кенни-то знает. Он свою мать так не боится, как Шейлу, а когда та в гневе — всё, салют, бокалы, слёзы и абонемент в похоронное бюро и то — не ей. Помнится, однажды он умирал из-за неё. Может, и не единожды — даже дрожью пробивает. Незавидная у Стэна участь. Вокруг столько парней — выбирай не хочу. Даже вон, Баттерс есть — странный и придурковатый порой, зато какой! Такие на мусорке не валяются, в отличие от всяких евреев. Да и он же, чем не вариант, и плевать, что сиськи любит, бедняк и родаки алкаши, зато романтичный и симпатичный, с душой. С другой стороны, что Кайл в Стэне нашел. Тот мазохист, раз от Венди перешёл к её мужской версии, а Кайл? Породистых разбирают щенками? — усмехается Кенни и тянет руку, уводя из-под носа Стэна кусок сэндвича и откусывает. — Уже поставила иконы и молится о благополучии сына? — с набитым ртом хохочет он. Ситуация высокого уровня паршивости, но не поиздеваться над друзьями у Кенни один из смертных грехов, между гордыней и чревоугодием. У Кенни вообще совести нет — продал давно за банку тушёнки и не жалеет. — Я такое во многих гейских мелодрамах видел. Обычно, после этого вы расходитесь, а Кайл кончает жизнь самоубийством. Его мать плачет, понимая, что натворила и обещает посвятить свою жизнь в поддержку лгбт-сообщества. — Боже, я сейчас заплачу. — Нет, нет, плакать должен Кайл, а то не по-канону, если вы вместе выпилитесь, — Кенни сэндвич доедает и ухватывает сок Стэна — апельсиновый — ну что это за завтрак вообще? Стэн будто из типичного американского сериала сбежал, не хватает только глазуньи с беконом. — Хотя у вас и так какая-то неправильная гейская драма. Ни аутизма ни у кого нет, ни ярой семьи католиков. — Зато наркотики и евреи, — подыгрывает Стэн и подымается к холодильнику. Если там хранится пиво, вино или виски, то Кенни окончательно убедится, что живёт в каком-то сюрреалистичном сериале на Fox, где Стэн — неудавшийся гей, одиночка с депрессией, влюблённый в своего друга детства. О нет, нет, ну всё — его сейчас вырвет от этой клишейности или от сэндвича с тунцом и джемом — пока не решил. — Ну, может, тебе тогда через Джеральда и попробовать? — Кенни откидывается на спинку стула и ногой подцепляет стол, чуть склоняясь назад, чтобы увидеть, что Стэн там ищет. Йогурт, ну слава богу. — Апельсин или клубника? — А вы в свой первый раз, какие выбирали? — Фу, Кенни, — Стэн хохочет, но с осуждением и протягивает другу апельсин — сам цитрусовые он не выносит. И вся комичность, нелепость их диалога не ведёт ни к какому логичному завершению. Но Стэн рад выговориться, поделиться всей творящейся в душе хренью — вот так — глупо с клубничным йогуртом в руках, но зато душевно, что в груди теплом отдаётся и греется. — Думаю, нам правда стоит попробовать через Джеральда. Скоро экзамены и тянуть с таким нельзя, — Стэн выкидывает пустой стаканчик из-под йогурта и откидывается на подвернувшееся под голову плечо. — Поступить мы хотим вместе, если выйдет. — Фу, как банально и ванильно. — Завидуешь? — Ясное дело. Стэн смеётся и трётся об плечо, брыкаясь пару раз, пока Кенни унять смех не может и заряжает стаканчиком из-под йогурта ровно в урну. — Трёхочковый? — Я бы дал все пять, — бессовестно хвалится Кенни — пока Кайла с его баскетболом тут нет, ему можно. — И всё-таки… апельсиновые? Стэн наигранно и шумно вздыхает — чего Кенни и добивался, чёрт бесстыдный. — Банановые. И МакКормик с тюленьим смехом валится с ним из-за стола. Кайл лежит рядом, под боком укутанным лисом и фырчит раздражённо — один в один, только ушек не хватает. И Стэн хоть старается, но злиться в ответ не может, а тем более спорить. — ВВС? Почему? — Кайл вытягивает руки из кокона одеяла и подымает с глазами к потолку. — Почему? — Кайл, я ещё не на небе, а здесь. — Но скоро ведь будешь там. Вот и мне приходится из-за тебя, дурака, тренироваться смотреть вверх, — бурчит Кайл и тыкается ногой в бок Стэна, пихает и хмурится. — Не хорони меня раньше времени. Стэн наконец понимает вознесённые к нему намёки и отвлекается от чтения статей про армию и все её тяготы существования. Кайл уже в кошмарах видит из-за этой армии Стэна — такого же горячо любимого, красивого, но израненного. Кто ж его щеночка там защищать будет ото всех? Умрёт с голода или во время ядерных испытаний — и да, Стэн, я знаю, что такого там не бывает, ну а вдруг! — Кайл… — Стэн ласково трётся носом об его висок, утыкается и сопит терпеливо. Кайлу почти стыдно за своё поведение, но эта секундная слабость проходит с новой ужасающей мыслью. — А вдруг тебя налысо побреют? — Зачем? — Ты будешь таким уродом. Ещё и наколок с черепами набьют, а потом и просто лицо. Стэн застывает и сам спешно отмахивается от воображения, рисующего эти возмутительные картинки его в виде пирата какого-то. Космического если только, но вот, что таких ещё в их времени не существует — Кайлу хрен докажешь. Он с возрастом только больше в мать идёт и, спасибо, что только подобным, а не — прости, господи воображение — внешностью. — Кайл, я не в тюрьму иду. Никто не будет прибивать меня. По крайней мере, к стенке с бритвой и чернилами, — Стэн волос Кайла касается носом, ведёт по виску к щеке, тычется в скулу и чмокает — знает же, что Кайл растает, негодник, хулиганьё, глупый щенок. — Обещаешь? — Обещаю. Кайл лыбится — довольно и тянется ещё принимать поцелуи. Стэн охает, осознавая, что весь этот разговор с самого начала только к этому вёл, чтобы Стэн отвлёкся и приласкался рядом, а не свои бесполезные статейки читал. Но обижаться на Кайла нельзя, даже если он потом сам будет возмущаться, чего это Стэн не готовится к поступлению. Хитрец, змей-искуситель, но, сука, красивый, родной, что в душе приятно щемит. — Всё равно до армии ещё долго. Сначала мне нужно окончить академию, — Стэн с темы не уходит, а Кайл почти забывает о чём они говорили и смотрит вопросительно. — Получается мы зря только мою мать пугали тем, что ей через года два уже внуков и свадьбу ждать? — Ты такими заявлениями пугаешь больше меня, — признаётся Стэн и голову кладёт рядом, утыкается в шею. — Но спасибо на том, что она нас хоть как-то приняла. Пусть наши ей обещания не исполнятся в полной мере. — Суровая взрослая жизнь, — шепчет с напускным драматизмом Кайл, а Стэна одно это словосочетание «взрослая жизнь» уже гнетёт до слёз и бессонных ночей в раздумьях о будущем, бытие и великом. — Ну хоть не поступим вместе, так жить будем вдвоём, — предлагает Стэн, пока они окончательно не ударились в пессимизм. Им ещё по семнадцать — ни работы, ни налогов, ни кредитов и ни двух детей. Вот как будет, тогда и поныть можно. — И то верно. Моя мать всё равно после признания моей ориентации на следующий же день спрашивала про завещание и нотариуса. Стэн прыскает в шею Кайла, сдерживая рвущийся бесстыдный хохот, а Кайл и сам еле держится, чтобы не выдавить улыбку на пол лица, мерзко подхихикивая, как крысёныш. Что-то крысиное в нём всё-таки есть — возможно, в прошлой жизни это он дрался насмерть с Щелкунчиком за орехи. — Твоя родня нас проще приняла. — Они были под травой. — Главное, что не под землей. — Нет, это только тебе светит с такой матерью, — Стэн из шеи Кайла выныривает и смотрит на него до потешного довольно. — А давай ребёнка в её честь назовём? Глядишь, и примет нас. — Господи, бедняга. — Твоя мать? — Будущий ребёнок. Взрослая жизнь встречает учёбой, что кажется не имеет логичного заключения, как любой спор преподавателя сам с собой. Стэн заводит новых знакомых — позже, друзей — ютится с Кевином в одной общажной комнате и кидает в общий чат во время тренировок фотографии, где держит первое в жизни живое ружьё. st.marshmallow: я думал они в жизни больше mcbookporn: в ваш первый раз кайл думал также не подфартило cartmanuggets: фу не перед моим салатом пацаны как некрасиво фу st.marshmallow: с каких пор ты ешь салаты??? mcbookporn: жиртрест сел на диету st.marshmallow: я был уверен что ты раньше сядешь за убийство того кто заставит тебя есть салаты cartmanuggets: ой ну всё началось цирк без шатра клоуны без работы mcbookporn: а может он для девушки старается st.marshmallow: вооооооооооу cartmanuggets: замолчи кенни христа ради молчи mcbookporn: фууууууу эрик фуууу mcbookporn: я думал ты наш братан наш чувак бест френдс форева а ты оказывается из этих cartmanuggets: ???? mcbookporn: натуралов [cartmanuggets вышел из беседы] Стэн бросает несколько смеющихся смайликов на истеричный смех Кенни и открывает следующий диалог. Кайл к ним не подключается, не в сети, но Стэн все равно жмёт кнопку вставки файла и отсылает фотографию забавного кота знакомой из академии. Ответ, увы, приходит незамедлительно. kylebrojew: нет. st.marshmallow: ну пожалуйста(((( kylebrojew: нам хватает Спарки, мы не будем заводить ещё одного питомца. Для начала нам нужно хотя бы найти работу и нормальное жильё. st.marshmallow: а потом? kylebrojew: посмотрим. Стэн ютит беспомощную, хрустальную, как его сердечко, надежду, что это «посмотрим» означает, что когда-нибудь Кайл и правда пойдёт с ним смотреть котят в питомнике и они возьмут того самого, что взглянет на них грустно — и проскользнёт искра, как в диснеевском мультфильме и заживут они счастливо вместе, и будут петь и танцевать. Ну или Кайл его всё-таки послал, обидно. st.marshmallow: что на ужин? kylebrojew: рис с лососем. st.marshmallow: звучит вкусно!! ты научился его готовить? kylebrojew: посмотрел пару видео-роликов с ютуба и посоветовался с Твиком. Всё должно пройти хорошо. kylebrojew: но даже если выйдет дерьмо — ты всё равно съешь, иначе обижусь. st.marshmallow: с твоих рук что угодно kylebrojew: фууу, звучим как педики за сорок. st.marshmallow: мне прекратить? kylebrojew: не смей. Стэн отсылает смайлик щенка и откладывает телефон прежде, чем тот отбирает офицер. На душе легко, невесомо — будто всё идёт, как надо, пусть и через одно пока место потому, что жить с Кайлом не вышло. У Стэна вообще всё сейчас не выходит и не входит. Спарки лежит на заднице Кайла и Стэн не впервой завидует псу, имеющему право так нагло лапать самое сокровенное. И щурится так бесстыдно, выжидающе, что Кайл решает, что за пять минут, что его не было, они уже успели посраться. Два глупых пса. — Я с этой психологией, сам скоро в психологе нуждаться буду, — он переворачивается на спину, лишая Спарки лежака, а Стэна возможности рисовать клишированные горячие сцены в голове. — А? — переспрашивает тот, хлопая глазами и почти не обижается, когда Кайл переворачивается. Почти. — Ну там должно быть всё просто — ясненько и пнятненько. Кайл подымает на Стэна взгляд из-под книги и молчит, ждёт, когда там сам осознаёт, какую тупость ляпнул и как снова надавил на больное. Но на Стэна общение с МакКормиком и Стоули сказалось — стоит гордый, самодовольной и тупой. Хоть так вали и целуй этого дурака. — Через полгода тебе в армию, — вспоминает вдруг Кайл и вся глупая атмосфера рушится строкой домино, карточным домиком в руках Стэна, будто назло. Они не поднимали этот вопрос с тех пор, как Стэн начал учиться. Сначала с трудом — теоретическое давалось через слёзы и боль — не свою, но препода, а затем начал делать успехи на испытаниях в военных условиях, миссиях и стал любимчиком офицера, ведущего группу. Кайл же был вовсе занят своим — психологические курсы университета, подработки, чтобы оплатить подаренную на выпускной отцом мини-квартирку и общение с детьми, которое ему посоветовали попрактиковать. За то время Кайл так возненавидел весь детский род, что даже Айка воспринимать не мог месяц, пока преподаватели не осознали, что в дальнейшем «общении» выживет лишь одна из сторон и маловероятно, что детская. Но к последнему курсу всё изменилось. Звёзды сошлись, земля сделала оборот вокруг солнца, скорпион скрылся в луне и прочая астрологическая чушь — и они с Кайлом стали жить вместе. Спарки наконец заимел настоящую квартирку, а не комнату, полную фигурок Кевина из-за которых они устраивали настоящие звёздные войны — и, нет, Кевин, ты сам виноват, что разбрасывал их и соблазнял этим моего пса. Но теперь — новый дом, небольшая арендная плата на двоих и подработки. Кайл с того времени, как устроился официантом ничего не менял и даже успел подняться до менеджера — непостижимо, невозможно, как же он невероятен, — а Стэн сменил несколько прежде, чем остановился на доставщике пиццы, но и эту планировал в скором времени сменить, а то подростки поднадоели. Да, Стэн тебе двадцать два и ты уже ноешь с подростков — глядишь — и поседеешь раньше отца. У них имеется всё для спокойной жизни и только один заковыристый факт это портит. И Стэн почти забыл об армии до того, как Кевин не напомнил пару дней назад. Ему-то, змею, хорошо, он-то в лаборатории работать будет, на мониторчики свои глядеть. — Будешь писать мне письма? — Боже, Кайл, я не на фронт ухожу. Стэн глядит на Кайла — тот улыбается, знакомо, по-родному гадко, но в глубине изумрудного отлива прячет беспокойство, так нервно чешущееся в груди, пускающее когти, царапающее, как играющий с клубком кот. Он отворачивается и Стэн понимает всё без слов. Выходит из комнаты и Кайл оборачивается — хмурит брови, фырчит — ну вот тебе и парень, ты грустишь, а он валит чёрт знает куда. Но Стэн возвращается скоро, с двумя банками пива и чипсами, которые откуда-то вытащил, потому что остальные Кайл уже дожрал. Ему можно, у него горе, у него парень — военный. — Кайл, это всего лишь на год. Да и тем более, через год я вернусь и ты меня не узнаешь, — Стэн устраивается у стены, укладывает Кайла между ног и передаёт книгу Спарки, чтобы тот унёс на стол и вернулся, устроившись под боком — вместе теплить Кайла и успокаивать. — Всё-таки побреют налысо? — Господи, Кайл, — Стэн прыскает, сдерживается, но Кайл и сам смеётся, устраивается удобнее боком и кладёт голову на оголённую грудь, стараясь не думать, что Стэн только после душа и пахнет шаловливо-заманчиво. — Лучше возвращайся таким же. Если ты вернёшься каким-нибудь робокопом я не переживу, — просит он почти молебно и тычется носом в шею. — И разлюбишь меня? — Скорее всего стану Твиком. Стэн моргает, тупит секунды две-три, а после осознанно охает и хихикает. Даже спустя столько лет шутки про главных геев Южного Парка не исчерпали себя, всё такие же мерзко приятные, хотя Стэн с Кайлом ни капли не лучше — только не такие мемные. — Да ладно, с возрастом Крейг стал лучше в выражении чувств. Ты же с Твиком общаешься. — Это не мешает мне измываться над ним. Да и вообще эмоциональный Крейг — сюр. Ты можешь это представить? — Да? — Не можешь, не ври. Стэн смотрит на Кайла — наглого, по-крысиному хитрого и возмутительно красивого. Возраст делает его только краше, а характер — более доверительным. В далёком будущем они уже совершенно не будут такими, как сейчас, но эти мысли уже не пугают. Стэн усмехается — это и есть взросление? Когда смирился с неизбежностью жизни, течением неизведанного и тем, что скоро начнёшь откладывать на красивое место на кладбище и брать визитки в похоронном бюро. — Ты бы любил меня, будь я смертью? — спрашивает Стэн и смотрит далеко, в никуда. Кайл открывает пиво и делает глоток, присвистнув — здрасьте, приехали. — Я бы и собакой тебя любил, Стэн. — Зоофил. — Ой, пошёл ты, — Кайл пинает его в бок и отпивает пиво, пока не пролил. Стэн вновь прижимает своего лисёнка под щемящий теплом в груди смех, под пиво с чипсами и под ухмылку — нет, Кайл, от тебя я не уйду, приклеился намертво, застыл моментом. Стэну нравится его работа — детством не выветренная заноза в месте, по которому Кайл хочет иногда надавать, тяга к приключениям — изучению необъятного и великого. Да и чего таить, Стэну нравится быть центром этого — любимчиком генералов, лидером, ведущих других за собой и опорой для младших. Любовью к детям Стэн никогда похвастаться не мог — с улыбкой вспоминает времена их с Кайлом яйца в задании Гаррисона, паренька и его отца до пугающего похожего на Майкла Джексона. Ностальгия тянет ароматом заснеженных остановок, дорогой за горизонт неизвестности и рисуется синим, жёлтым, красным и рыжим — на вкус как первый невинный поцелуй. — Выглядишь довольно. Кевин встаёт у машины, откидывается головой на стекло и смотрит на ребят, нарезающий пятидесятый круг по полю. — Не сдали, — поясняет Стэн и ложится — ему была дана честь самому последить за гурьбой ребятишек, но кто он такой, чтобы всё выполнять в заслуженный отдых. — Прикольно за ними наблюдать, но я просто вспоминал Кайла. Кевин закатывает глаза и Стэн признаёт, что нравится ему издеваться над беднягой. Может, возраст такой — шальной, переходный, а может соскучился по своему лисёнку одинокому, одомашненному — лежит там один, скучает небось на стенку без него лезет. Хотя не слезает с той только Стэн — тренировки, тренировки, тренировки. Каждый раз Кайлу пишет, когда возможность есть и чуть ли не скулит — а представь у нас война будет, я тогда медальон с твоим именем к груди прижму и побегу в самый центр, а потом придёт к тебе дяденька в чёрном, чтобы объявить, что ты вдовец, муж героя. А Кайл рукой Спарки гладит, письма псу понюхать даёт и смеётся в голос, заливисто и до дурного приятно — только попробуй, как только месяцы отслужишь — жду тут, бить буду. Но Кайл вредничает, по щекам вспыхнувшим бьёт, посмевшим предать суровый, солидный его вид, а затем сам же подушку обнимает и думает — бить точно будет, но сначала обнимет до поломанных рёбер и расцелует как следует, чтобы запах весь вывести и снова укутать своим, родненьким. — Не боишься, что он там себе нового кого-то нашел, пока тебя нет? Мысль навязчивая, но невозможная даже в кошмаре и глупая подселяется где-то на подкорках мозговых — как сверчок из Пиноккио и уходить никуда не собирается. Стэн хмурится, в Кевина камнем бросает за то, что поспел такую гадкую мерзость отвратную сморозить с непроницаемым выражением лица. — Ты бы лучше о своей рыжей так переживал. А Кевин и переживает. Вспоминает даже во время работы — она его муза, вдохновение — если вернёшься без ничего, Стоули, я тебе твоего Дарт Вейдера в твою Скайвокерку всуну, — ах, любимая. Но в ней он не сомневается, он-то в отличие от Стэна вернуться может в любое время — учёный, а не лох, как всякие Марши. — Я доверяю, Ред, — убеждает Кевин, а Стэн делает вид, что не видит, как тот лезет к телефону, чтобы узнать её геолокацию. Приложение какое-то совместное, для ванильных парочек подростковых, но Стэн представляет как ночью где-то у городского кладбища пишет — Кайл, кажется за мной кто-то идёт. А потом сам того успокаивает, потому что Кайл призраков боится потому, что он бежал сюда весь напуганный и потому, что сам в следующий раз на том кладбище Стэна закапает за такие приколы. Странная у них романтика, зато до наглого шальная, весёлая и с фейерверками их литров любви. Стэн о мысли неправильной, вкинутой Кевином — пёс поганный, Стэн-то ему сладкую жизнь устроит и с комическими битвами и со звездой смерти в одном месте — забыть не может. Беспокойства чешут в груди, тянут непозволительно сильно и спать не дают битый час, черти эдакие. Он телефон берёт и на экран щурится. Смотрит почти полчаса прежде, чем находит силы и оборачивается на другой бок. Нет, он должен доверять Кайлу — это всё глупости возмутительные и надуманные и вообще не нужно его поднимать на ночь — Гордо кивает себе и после жмёт кнопку отправки. Стэн откладывает телефон, вертит в руках игрушечного Спока Кевина, пистолет без пуль и напевает детскую мелодию из Терренса с Филлипом. После садится, встаёт, делает круг вокруг кровати, комнаты и считает на небе звёзды через окно. И Кайл наконец отвечает. Стэн хватает телефон, нервно глядит на значок уведомления и снова — на звёзды — собирает созвездия три и жмёт на сообщение. st.marshmallow: ты меня любишь? kylebrojew: два часа, Стэн, какого чёрта. Стэн улыбается — с облегчением, разлитым мерзко в груди и падает на кровать, набирая ответ. Как же он весь день скучал по этой щекотке любовной, бессмысленным смс. st.marshmallow: это значит нет?((( kylebrojew: это значит: «Вали спать, Марш». Стэн вздыхает — не по-влюблённому нежно или с улыбкой на выдохе. Тревога как змей шебуршит где-то в углу, между рёбер и тянется к сердцу — Кайл, я вообще-то тут помираю. st.marshmallow: хочу услышать твой голос. Ответа не приходит. Стэна больше не тянет считать звёзды — надоели, пусть этим Кевин страдает, а ему бы свою единственную, любимую звёздочку сейчас прижать, лечь рядом и обнимать-обнимать до посинения, булькающей от смеха груди и целовать, пока губы не онемеют, потрескаются, что болтать будет больно и придётся сообщения слать. Стэн вздрагивает из мечтаний влажных, видит на экране значок входящего вызова и отвечает не задумавшись, чтобы не разбудить никого. Прикладывает телефон к уху и застывает — в немеющих на кончиках пальцев мурашек, что ползут от живота, по груди и до шеи, сходят с ума на спине и не дают выдохнуть, только тупо пялиться в потолок. От любви. — Что ты хочешь услышать? — голос совсем не такой, как в жизни, но недовольный, раздражённости полный — дорогой и тот самый, что Стэн готов слушать, затаив дыхание, не отвечая. — Что угодно. — …Хорошо. И Кайл говорит. О матери, которая снова звонила и уточняла, как дела с домом, не оказался ли её сыночка бедный на улице, прося милостыню и отдаваясь за корочку хлеба, не вышвырнули ли из института и, между делом, не расстался ли он случайно со Стэном, споткнувшись, упав и проснувшись снова натуралом, зато любимым семьёй. Послать хотелось неипомерно, высказать всё, но Кайл вовремя вспомнил, что говорит с матерью, а не Картманом, хотя отличить — честно — было сложно, а Стэн прыскает — ах, семейная идиллия. У Айка всё хорошо, учится в Канаде, нашёл первую девушку, расстался, в печали. Стэн не понимает, как можно грустить и одновременно с этим представать на широкую публику со своим школьным политическим проектом, но Кайл говорит, что сам от него в немом афиге. И страшно представить, что будет, если Айк впадёт в меланхолию или выгорит — президенту Канады придётся отсесть со своего места. — Ну и работа неплохо идёт, — Кайл зевает и Стэн слышит смех в голосе, почти сокрытый усталостью. — Скоро закончу обучение и уволюсь. Буду психику детишкам ломать, как говорят преподаватели. Но они ошибаются, я со взрослыми тоже работаю, так что страдать будут все. Стэн слышит смешок гранью между сном и реальностью, закрывая глаза. Кайл говорит — много, о всяком и одновременно ни о чём, пока дыхание в трубке не сменяется сопением, соблазняющим тоже прилечь. И Кайл прикрывает глаза, отключаясь. — Сладких снов, Стэн. К новой квартире приходится привыкать заново. Стэн до сих пор теряется, ища среди огромных полок в ванной зубную щетку, бритву и гель для бритья. Успевает даже проснуться раза пять и бодрят такие утренние квесты лучше кофе, который стал пить Кайл — фу, мерзость, малыш, как ты мог. Закончив с худом и с бедно с водными процедурами, Стэн выходит и ловит своё отражение в зеркале в гостиной — трёт щетину, хмурит брови, склоняет голову в бок и думает подстричься бы надо, а Кайл смотрит с кухни, как на дурака, каким его жених и является и бессовестно любуется. — Я урод, — заключает Стэн и поворачивается с таким отрешённым, глубоко обиженным на себя, на генетику и мир видом, что Кайлу плакать хочется от умиления — греющего, приятного. — Не урод ты, не наговаривай, — он мажет Стэну его любимые тосты с джемом и тунцом и становится рядом, протягивает. — Урод и всё тут. Ты заслуживаешь большего. — Надо было думать об этом прежде, чем делать мне предложение. Стэн протянутый сэндвич кусает с рук — по-щенячьи строит глазки, так и напрашивается, чтобы Кайл притянул, уткнул носом в грудь и гладил, напоминая, какой Стэн у него дурак, негодяй и наглец, раз имеет право наговаривать на будущего его мужа и что, может, лох он несчастный, но зато только его — до болезненного любимый и самый лучших среди подобных И Стэн тычется ему в плечо, мычит что-то неразборчиво, а Кайл за лицо приподнимает и целует. Так, чтобы Стэн всё понял без слов, — что если бы не любил Стэна таким, какой есть, то давно бы сбежал с богатой американкой из Гарварда, как пророчила бабка мёртвая (царство ей подземное и всего наихудшего), что пережил всю огонь, воду и мать ради него и что даже после ужасно нелепого свидания, где с самого начала всё пошло не так — музыканты опоздали, блюд не было, официант вино разлил — и подавившись кольцом, который Стэн по-дурацкому-романтично всунул в бокал, Кайл осознал, что погряз в нём окончательно и бесповоротно. И последний сверчок адекватности утопился в лазури глаз напротив, в смущённо-робком предложении и в вине, которое они хлестали всю ночь, как малые беспризорные дети, чтобы хихикать потом на всю улицу, позориться до самого дома и проснуться с похмельем, рвотой, но зато — я выблевал кольцо. И Кайл отстраняется — со вспышками воспоминаний теплеющих и с улыбкой жмёт к себе Стэна — разомлевшего, пьяного, но пока любви, негодяя, который однажды без спросу влез в его сердце и влезает до сих пор, словно влитый — со слезами и невозможной нежностью. — Кевин говорил, что скоро встреча выпускников, — бросает Стэн, как-то забывая, что у них тут вообще-то атмосфера, а он со своим одноклассниками. — Опять эти тупые лица и бесячие вопросы про детей, жильё и «сколько вы зарабатываете? Я вот миллион долларов, только взгляните на мой айфон двадцать четыре, ах да, я приехал на метро» — парад лицемерия в собственном соку. Стэн прыскает с этой честности. За это он Кайла и любит — вообще любит за всё, но за это особенно — за прямо, правдиво, потому что шушукаться по углам — для беспомощных мышек, а Кайл — крыса, самая настоящая и гордая, крыса из всех крыс. — Ну поедем тоже похвастаться. Не зря же я кольцо покупал. — Да, спасибо белому-полусладкому за чудесный подарок с утра. — Хей, — Стэн хмурится, щёлкает Кайла по носу и получает им же в щёку пару раз. — Ладно, ладно. Но ребят я давно не видел и не общался, интересно, как там Кенни и Картман. — Ну… ладно, сходим, посмотрим, попозоримся и также неожиданно пропадём, чтобы все гадали, были мы или нет. — Что бы о нас потом всю жизнь вспоминали? — Чтобы не забывали. — Слышал, ты получил Нобелевскую премию, чувак. У Кенни на макушке шляпа белая, дурацкая и очки тонированные, ведь блатным и зимой солнце светит. На лице выросла заметная бородка, а рыжая, почти вшитая в тело парка сменилось на такую же рубашку. Стэн не удерживается от театральных похорон парки — родной, помню будто вчера только Кенни бегал в ней мини-челиком, — а Кайл смотрит на это и вздыхает — идиоты, я их не знаю. Единственный, кто почти не изменился — Картман — рост своё даёт, но жиртрест есть жиртрест. Даже статус босса в какой-то рекламной компании мнения Кайла не меняет — продумаешь, вон Баттерс тоже владелец сети ресторанов Каса Бониты. А потом Картман говорит, что женат и охреневает даже официант. Когда вместе с ним зашла молодая женщина с двумя детьми, то Кайл по последнего был уверен, что всё происходящее — сон или бесстыдный пранк. Закрывал уши, игнорировал Эрика, но до конца не верил, что тот мог пожениться, ещё и на еврейке. — Мы третьего ждём, — заявляет Картман, как будто друзья и так достаточно не поседели, пока сидели тут, а Кайл и вовсе поддался прострации. — Эй, какого черта? Вы серьезно считали меня геем? — Да, — как один отвечают все. — Пошли вы, пацаны! Кенни смеётся последний прежде, чем расходиться после сытного ужина, душевных разговоров о моче и говне и счёта, разделённого на четверых. Кайл выходит, чувствует как тянут за рукав и оборачивается, чтобы услышать «пошёл ты, дядя Кайл» как вариант прощания и понять окончательно, почему он ненавидит детей. Стэн смотрит на него сочувствующее, но сдержать улыбку не может. Вот же наглец. И Кайл провожает уходящую семейную пару, МакКормика с личным шофёром — что-то из фантастики до сих пор, но Кайл уже разучился удивляться, а после плетётся со Стэном пешком — они лохи, у лохов машин нет. — Давай заведем кота. Вдруг предлагает Кайл, и у Стэна в одно мгновение весь мир выворачивается наизнанку, распускаются зимой подснежники и маленький мишка в голове кружится на шесте и поёт голосом Белоснежки Диснея. А потом они втроём со Спарки вторгаются в зоомагазин, пугают продавца и смотрят на одинокого рыжего кота в клетке, понимая — вот оно — буря, безумие и искра. Любовь с первого взгляда безразличных кошачих зрачков, попытки разорвать в клочья когтями и Кайл берёт его на руки, тычется носом в — холодный, кошачий, пока выслушивает мяуканье жалобное, милое, проклинающее все их поколения потомков на сотни лет вперёд. — Искра. И подымает как Симбу. Продавец всё ещё считает их полоумной, но уже четвёркой. Кайл встаёт рано, следует на работу и садится в удобное кресло, прося секретаршу принести кофе. В такие моменты он ощущает себя боссом — смотрит загадочно в окно и скрещивает руки за спиной — вылитый злыдень с CartoonNetwork — улыбается коварному отражению в окне — что же ты задумал, шалун? — и смеётся зловеще, конечно. А потом приходит сообщение от Стэна, где тот спрашивает как дела у Искры и Спарки и комок ужаса, крыльев летящих в ночи превращается в заботливого папочку, отправляющего фотографии своих непосед. Кайл садится на место и перебирает дела, на перерывах отвечая Стэну. Тот на космической станции, спорит с Кевином и изучает поверхности Марса. Как приедет обязательно будет рассказывать про инопланетян, шутить про то, что сам является марсианином и пугать по ночам, после чего отправляться с подушкой в лицо досыпать на диване. Кайл с этого смеётся — не терпится — и делает глоток кофе, обращая внимание на новое дело. Ребёнок из детдома, который должен был прийти ещё вчера, но родители отказались от него раньше. Уже не первый раз, когда он видит его имя, выкидывая старые бумаги. И ему жаль ребёнка, как взрослому, но сам Кайл, каково это быть приёмным, понятия не имел. Айк в их семье такой. Но порой Кайл об этом забывает — настолько младший стал ему родным, важным пазликом их семейной картины, кусочком керамики разломанной вазы. Кайл ловит себя на том, что не задумывался прежде, как бы жил без своего канадского киндера-сюрприза под рукой, которого испинал всё их совместное детство. Стэну вряд ли понять, хотя его отношения стали более выносимыми с Шелли, но братья всегда понимают друг друга по-другому, сильнее, чем другие сиблинги. Кайл откладывает в сторону дело, не решаясь выбросить в урну и заканчивает рабочий день под споры с родителями детей, интригующие истории отношений в двенадцать и рисунками пришельцев в углу блокнота. Гуляет по перекрестку дорог и ловит себя, проходящим мимо парикмахерской — надо бы подстричься — и мимо приюта, у которого играют дети. Взгляд цепляется за рыжий ворох, голубые просветы глаз, а потом она раскрывает рот. — Я етому жирному ублювку бофку снефсу! И Кайл понимает, что такое судьба. — Поверить не могу, что твоя мама приезжает. Стэн моет посуду, передаёт и Кайл вытирает, укладывая на место. В гостиной уже накрыт стол, а на телевизоре Стивен смотрит передачу про подводный мир. За их спинами что-то с треском крушится — Кайл даже не дёргается. — Стивен, оторвись от телека и приглядывай за Ари. Слышится вздох и снова треск. Кайл надеется, что к тому времени, как родители прибудут хоть что-то останется от их дома, и кладёт последнюю тарелку в стопку, вытирает руки и заглядывает в духовку. — Твой талант в готовке полностью раскрылся. Кайл не смущается от комплимента — нет-нет, гордо ухмыляется и даже с отросшей бородой смотрится так бессовестно несравненно, нагло и будто в первый раз Стэн видит его, влюбляется наивным подростком, ещё не подозревающим о ожидающем его чуде из чудес на каждый день скромной семейной жизни. В дверь стучатся. Стэн вытирает руки и выходит открывать, на пороге встречая всю семью Картмана уже с третьим ребёнком — Кенни подумывает рассказать им о защите — и самого МакКормика собственной персоной, уже знаменитость и желаемый каждым холостяк, но пока имеющий в партнёрах только Виктора Хаоса или же… — О, Эрик, Кен, Баттерс, вы рано. — Зовите меня Вик, — просит Баттерс и проходит в дом. А Стэн почти не закатывает глаза — ладно, сегодня хоть Профессор Франкенштейн. Пока Картман и Кенни обмениваются колкостями со Стэном, из ещё неразрушенной гостиной вываливается парочка детей и Баттерс ласково тех прижимает, ерошит по рыжим кудрям и за носики дёргает. — Стивен, Ариэла, вы так выросли! Сколько вам уже? — Десять! — хвастается Ари и принимает принесённые для них подарки, утаскивая как сорока — блестяшки. — Ого, уже? А недавно только семь было. А тебе? — Тринадцать, — отвечает Стивен и относит подарки под наряженную ёлку, пока сестра не успела их вытрясти. Все собираются в гостиной. Рождество вспыхивает, переливается музыкой, сладкой горечью мандаринов и только вынутым печеньем — корица и шоколадная крошка. Эрик играет на пианино, а Кенни подпевает с семьей и крутящейся в танце Ари. Шутит игриво, что вот вырастет та и женится на Ари, а после делает реверанс подальше от кулака Кайла. Дети играются вместе, обсуждают и спорят — Кайл поверить не может, что Брофловски и Картманы сумели поладить в их вселенной, что бывает такое, что не сон. Может, потому что он теперь Марш, но за Эриком всё равно следит в оба и признаётся — пока что себе — что Йентл замечательная женщина. Остальные подтягиваются за двадцать минут до полуночи — целуются, жмут в объятиях, неиронично возможно пытаясь убить и одаривают подарками и смеются-смеются — счастливые, как и они. Стэн приветствует сухо Миссис Шейлу, Джеральда с отцом, целует в щеку мать и обнимает сестру. Та играючи его бьёт, обзывает и встречает с материнской нежностью племяшек, которые любят её до нереального сильно, до сюрреалистичного. Кайл шутит — хорошо, что Ари младше и не будет как его сестра, — и Стэн замирает, застигнутый врасплох, комично оставшийся в стороне и скулящий до обидного. Кайл ему волосы ерошит, как дитю малому, но любимому и здоровается с каждым, устраиваясь за огромным рождественским столом. У них еды много, большая квартира, два маленьких ребёнка и ещё пара головной боли. У них — вся жизнь впереди — сластями пахнущая, с фейерверками на закатном небе, песнями в обнимку под пледом и шутливыми спорами за столом. У них — танцы с заката и до рассвета, признания в любви на каждый из семи дней недели и поцелуи — долгие, ленивые, до сводящих от усталости губ. И у них они — глупые, вечные дети, до отвращения влюблённые и счастливые — друг у друга. — Счастливого Рождества, — Шейла улыбается искренне, отпивает шампанское, а Стэн почти отказался верить, что та когда-нибудь примет их. Вот и рождественское запоздалое на несколько десятков лет чудо. — А где конфеты с ликёром? — спрашивает Кенни и со Стивеном играет. За столом все чем-то заняты — идиллия. Кайл хватается за голову и подымается так, что чуть не опрокидывает тарелку на Стэна. Тот хлопает глазами, смотрит — как муж кидается вон из комнаты с криками и оглядывается по сторонам, как Спарки и Искрой следуют заинтересованно и неразлучно рядом. — Ари! — заглушается смехом стола и улыбкой Стэна — эх, доченька вся в отца — горжусь! Ари оглядывает семью и икает под беспокойный, но несдержанный смех Шейлы и гордую мужскую скупую МакКормика, Стэна, а Кайл не знает — плакать ему или смеяться. Какие же они всё-таки лохи, влюблённые дураки друг у друга, невероятно, но факт.