Можно

      Юля нервничает уже второй день — волнение перед предстоящим концертом слегка выбивает из колеи, но она старается не подавать вида. На репетициях она старается разряжать обстановку, смеётся вместе со звукорежиссёром и чувствует, как комок нервов внутри и сводящее с ума — от нетерпения — ожидание занимают всё больше пространства. С приездом Марка ей становится спокойнее, но от его внимательных глаз, когда дело касается перемен в её настроении, ничто не удалось скрыть. После прогона они с Тишманом уединяются, Юля прячет голову в его объятиях и признаётся, что в этот раз ей тяжело перешагнуть через себя: всё как-то по-особенному, не как прежде в плане эмоциональном.       — Ты справишься, Юляш, — Марк повторяет это из раза в раз.       Конечно, без этого липкого холодка по спине и сжатой до боли диафрагмы он на сцену тоже ни разу ещё не выходил — такова участь артиста. Это чувство можно лишь ослабить, но получается далеко не всегда. Марк не просит Юлю перестать волноваться — в курсе, что это такое, поэтому делает единственное верное — напоминает ей о той силе и стойкости, которой она обладает. Паршута находит успокоение в его словах: Марк тоже будет рядом, ближе, чем кто-либо.       Юля появляется перед зрителями в коротком белом платье, трепетно выбранном ею самой буквально накануне. Несколько минут назад один важный для неё человек прошептал ей, чтобы никто не слышал, о том, какая она потрясающая в любом образе, и этот — самый подходящий для сегодняшнего дня. Паршута не видела, но чувствовала на себе его взгляд, бегающий с ног до головы в хаотичном порядке: пусть она стоит спиной, но она точно знает выражение лица сзади стоящего. Марк выходит на сцену, встречаемый бурными овациями и криками. Он не показывал Юле, что наденет поверх рубашки, и поэтому, увидев этот пиджак, она не удержалась от лёгкого касания лацканов. Тишман приветствует Юлю, их сегодняшних гостей и гитариста, ожидая начала вступления. Они поют «Невыносимую», и Марк свой пиджак скидывает — жарко, честно говоря, да и лучше смотрится, по его мнению, когда они оба в белом. Сегодня тот самый случай, когда лицом к лицу лицо всё-таки видно — они не отрываются, не отводят глаза и не отходят друг от друга дальше.       Тишман делает шаг навстречу, сокращая расстояние, почти одновременно с ней. Марк прижимается к Юле лбом, улыбается и продолжает петь, с трудом сохраняя дыхание — её губы на таком расстоянии всегда заставляют его дышать чаще, сносят крышу и отвлекают от всего на свете. Когда он писал эти стихи, образ был собирательный — все те девушки, которые когда-то заставили его испытывать чувства, собрались воедино, надавили и выжали из Тишмана всё тем вечером. Теперь кроме их с Юлей истории он не видит — да и не может — ничего. Юля непостижимая для Марка будет всегда, наверное: слишком много в ней одной того, что он искал в людях по всему миру, и это исключительно коллекция самого лучшего. Они друг друга по кусочкам собрали буквально, обмениваясь между собой оставшимися целыми частями и с каждым днём оказываясь всё ближе друг к другу, словно два одинаковых полюса магнита, которые притягиваются вопреки всем законам. Но в словах песни кое-что ещё истинно — Юля и правда его. Как сказала она сама, целиком и полностью, душой и телом, без остатка.       Марк отходит в сторону, допевает куплет и приступает к припеву, чувствуя на себе Юлин взгляд. Когда они начинают петь в унисон, оба не понимают, как так быстро вновь оказались на столь коротком расстоянии, смотря друг другу в глаза. Марк обрывает ноту чуть раньше и пристально наблюдает за Паршутой, давая ей восстановить дыхание, а после, не обращая внимание на аплодисменты и концентрируясь только на восхищённом взгляде Юли, уверенно обнимает её одной рукой за талию и целует с какой-то космической нежностью, заставляя забыться обоих и сильнее слыша в голове уверенное «можно». Хоть они тысячу раз обсуждали, почему это делать не стоит, но речь шла о концертах для записи, и, судя по Юлиной отдаче, она рада решимости Марка. Он отстраняется, и до его ушей только сейчас доносятся восторженные крики зрителей. Юля прижимается к нему ещё ближе и утыкается ему в плечо, пряча порозовевшие щёки, словно их за первым поцелуем застали, а Марк, не отпуская её талию, свободной рукой мягко касается её волос, закрывая от посторонних глаз. На лице Тишмана сияет смущённая улыбка, он опускает глаза и что-то шепчет Юле на ухо, а потом целует её в висок несколько раз. Паршута тянется к нему, мягко и коротко касается его губ и удерживает его взгляд. В зале не прекращают аплодировать, и оба словно вспоминают о зрителях, когда кто-то из толпы кричит им поздравления.       Поначалу Марк хотел оставить это без комментариев, потому что для них обоих ничего сверхъестественного между ними не произошло, но это первый раз, когда поклонники увидели кое-что спрятанное подальше, разделенное на двоих. Юля опередила его, сделав шаг назад и неожиданно начав уверенно говорить:       — Это не первый наш поцелуй, не подумайте, — она хохочет, и Марк не может убрать с лица слегка дурацкую и детскую, но такую счастливую улыбку.       Они ещё раз ловят взгляд друг друга, Тишман цепляется указательным пальцем за её и вопросительно смотрит — Юля явно собирается сделать что-то ещё: она тоже решила воспользоваться моментом, раз уже действительно можно.       — Марк. Мой дорогой сердцу Марик, — зовёт Паршута, как только зрители стихли, и мужчина мигом поворачивается к ней обратно, направляя внимание с людей на неё. — Спасибо тебе. За всё. Знаешь, вроде правая педаль до упора, но я совсем не чувствую, что мы куда-то врежемся — так спокойно с тобой. Ты на моём сердце столько узоров нарисовал, каждый выводил нежно и аккуратно, как никто и никогда. Спасибо, Марк… за то, что у нас так красиво и ни разу не больно. Каждый день я буду говорить спасибо. Спасибо, спасибо…       Юля, тут же стихнув, вмиг оказалась прижатой к груди Марка, который сдерживался, чтобы не схватить её и не унести на руках за кулисы, чтобы целовать её там до утра, а потом сидеть в обнимку в тишине и слушать стук сердец друг друга. Тишман хотел прямо сейчас поцеловать так, как просило сердце, но его он показывает исключительно ей одной. Сейчас ему остаётся лишь обнимать и мягко касаться. Он шептал ей, что не сделает больно никогда, что все узоры копирует со своего сердца исключительно через призму любви — их с Юлей на двоих. Паршута отпускает его, коротко целует и просит проводить его аплодисментами, но это, кажется, было вовсе не обязательно — зал рукоплескал не переставая. Марк жестом ей что-то показывает — понятное, наверное, только им двоим во всём мире, — и, опустив микрофон, произносит отчётливое:       — Люблю тебя!       Это едва ли слышно даже на первом ряду, но Марку важно, чтобы услышала только она. Юля улыбается, провожает взглядом и с этим же смущением на лице продолжает, предварительно выдохнув несколько раз перед объявлением следующей песни. Марк через считанные секунды оказывается в зале — смотрит оттуда, подпевает и не может глаз оторвать: работа Бога, выполненная с любовью, не иначе. На телефон приходит уведомление — доставка цветов прибыла к сроку. Он знает, что скоро она будет щедро награждена сотнями букетов, но его и правда особенный — любимые Юлины незабудки, собранные в большой букет. Есть вещи, которые Марк предпочитал делать наедине, и радовать её неожиданностями, как и разговор о самом важном, в их числе.       Он ожидает её в гримёрке недолго, но за это время успел несколько раз возродить в памяти её слова, тронувшие его до глубины души. Юля в слова, написанные им же когда-то, вложила намного больше важных дня него вещей, чем он сам. Марк обрывает свои размышления, услышав за дверью знакомый голос, и встречает её, заваленную цветами, необходимой сейчас помощью. Она устала, почти не спав последние пару ночей: Тишману трудно не заметить слегка дрожащих от пережитого прилива адреналина рук и чуть менее широко открытых глаз. Он помогает разложить цветы и просто прижимает к себе, заставляя положить голову ему на плечо, гладит руками спину, плечи, руки, талию и целует куда-то в волосы. Юля обессиленно обнимает его в ответ, согреваясь в кольце его рук: под конец включили мощный кондиционер, который заставил Паршуту пожалеть о выбранном костюме.       — Это случилось. Я тебя поздравляю, Юль. Все твои старания принесли плоды. Ты такая молодец, — он улыбается их отражению в зеркале.       — Спасибо тебе, — хватка Юлиных рук становится на секунду крепче. — Если бы не ты, я бы прямо тут сошла с ума. Ты моя опора, Марк. Моя любовь и самая главная опора.       Она выбирается из его объятий и тут же оказывается с накинутым на плечи пиджаком. Юля тепло улыбается, кутается в так вовремя врученную вещь и тянется за поцелуем — тем, что никто и никогда не увидит. Марк осторожен и мягок: не то время, не то место, не те силы, чтобы позволить чему-то случиться. Даже восстановив дыхание, он не выпускает её лицо из своих ладоней, продолжая искать в её глазах что-то новое, ни на что не похожее, и каждый день ему удавалось это сделать.       — Давай переодеваться по-быстрому и домой. Ты засыпаешь уже и наверняка голодная. Лично я — очень.       Юля благодарно кивает, целует его в щёку и надевает пиджак как надо, вместе с рукавами, застёгивает все пуговицы и принимается собирать свои вещи по их с Марком гримёрке. Тишман, стоя в полурастёгнутой рубашке, понимает, что теперь абсолютно точно не будет следить за каждым мимо проходящим, который мог бы их увидеть. Облегчение обрушило гору с плеч, и он улыбнулся сам себе, не в силах думать о чём-либо ещё.