The Bronc Tamer

Одиннадцать слов обронил Толстяк, когда они с отцом упаковали притихшего Фила в вагон: - Главное, он возвратился живым и здоровым. А мог бы и не. Так свершилось помилование Бронко. Это Филу невдомёк. Он с остервенением учится, а в промежутках продолжает таскать гири и набивать очки в конном поло. Всё, чтобы не дать себе времени на мысли по кругу. Уж если его наказание – ссылка, то Генри за соучастие просто вытурят взашей. А может быть, и нет: такими работниками не разбрасываются. Но с чего этой кочевой душе торчать ещё год на данном конкретном ранчо, не дождавшись единственного друга?.. «Ничего нет невозможного для человека с характером, – говорил Бронко. – Сила воли и терпение!» Всего одна нетерпеливая проказа – слишком дорого им обошлась. И Фил, сцепив зубы, терпит. В последнем письме от Стариков ему велено на лето ехать домой, подтягивать Джорджа к вступительному экзамену, введённому, на го́ре Толстяку, в этом году Советом колледжей. В натянутых фразах ровным почерком сквозит предложение перемирия. Тем не менее, Фил не отказывает себе в мрачном удовольствии пройти наверх не здороваясь, пренебречь манящей ванной и снизойти к ужину лишь после многократных увещеваний Джорджи-боя. - Что, опять твоя ковбойская академия? Второгодничать собрался? – косится Старик Джентльмен на Филов несветский вид. Это правда, годичная программа навыков жизни на ранчо освоена Филом во всех аспектах. Он умеет определять возраст скота по зубам и рогам, клеймить телят, кастрировать бычков, разделять и сгонять скот в командном взаимодействии с другими топхэндами и собственной лошадью, не говоря уж об объездке. Из весенних работ он пропустил разве что очистку водопоев и колодцев (не особо творческий труд) и выручение из заболоченных низин старых, ослабленных животных, которых более здоровые собратья попросту спихнули боками в воду. Вот это могло бы быть увлекательно: накинуть аркан на рога, конём вытащить беднягу на спину, чтоб ноги ей не повредить, а после помочь подняться. Один всадник берёт корову за рога, другой за хвост, и пока задний держит, первый отъезжает на безопасное расстояние. А затем и второй гонит во весь опор, поскольку неблагодарная скотина, восстановив свободу действий, попытается броситься на своих избавителей. Но без Бронко Генри никакие приключения не имеют смысла. Информация – и только. - Сам решу, – огрызается Фил. - Твой младший брат нуждается в твоей поддержке, – продолжает Старик Джентльмен. – Мы все знаем, какая у тебя крепкая память, особенно на цифры, – оборачивается он к Толстяку, – но что касается абстрактного мышления – извини, Джорджи. С языками, я узнавал, проблем не будет, так что, Фил, помоги ему, пожалуйста, хотя бы с высшей математикой и написанием эссе. - Перевожу: Толстяк туп как арифмометр, но деньги решают всё. - Фил!.. – возмущается Старая Леди. - Ухожу-ухожу. Не буду больше утомлять вас своим присутствием. Фил верен привычке одеваться по-ковбойски, но с работниками больше не отирается. Он ест молча, без выбрыков, быстро, как сенокосилка, и замыкается в детской. Ему удаётся растолковать и вложить в память брата сложные формулы, а над эссе, полным тонкой самоиронии от лица приукрашенного Джорджа Бёрбэнка, смеются даже Старики. Не считая одиноких вылазок на озеро, прочее время Фил проводит в упражнениях на банджо, терроризируя слух Толстяка. Пращуры спасаются в гостиной. В один из дней позднего июля, когда травы в предгорьях высохли на порох, и лишь остро пахнущая горечью полынь сохраняла свой пыльно-зелёный оттенок, беда пришла откуда не ждали. - Пожар! Пожар! – орал молоденький ковбой, из новичков, скача к подворью ранчо во весь опор. Он мог бы и не указывать в сторону пёсьей горы, из-под которой стлался мутный дым. Все, кто был в доме и около, пришли в движение. Сивый Гарри запрягал водовозную телегу. Чёрный Билл раздал рогожные мешки. Миссис Льюис со служанкой бросились печь маисовые лепёшки, которые вместе с пивом и ключевой водой на черноспинном, черноногом, будто подгоревшем, мексиканском пони будут подвозить Старики тяжко работающим на тушении мужчинам. Младшие Бёрбэнки, оседлав своих коней, присоединились к бригаде. Из рваной скороговорки гонца стало понятно, что под горой отаборились индейцы. Объездчики территории пугнули их, паля в воздух из револьверов, но какая-то неуравновешенная скво, за недостатком оружия, выхватила из костра пылающую головешку, искра упала в иссохшую траву, и понеслось. Тут уж стало не до индейцев, а те просто трусливо смотались, пользуясь тем, что ветер дул в сторону бледнолицых. - Будем класть огневой барьер, – распорядился Чёрный Билл. - Но зверьё? – опешил Толстяк. – Кролики, куропатки, барсуки. Кроличьи совы. Луговые собачки… - В сраку собачек, – рявкнул Билл. – Они всё изрыли своими грязными норами, моя Пегги чуть ногу себе не сломала. - Они землю для разнотравья рыхлят… – скомкал и учах Джордж, которого уже никто не слушал. Над головами прохлопала крыльями пара фазанов. Нелетающим обитателям прерий придётся поживей сообразить бежать в стороны между двух валов огня. Чёрный Билл поджёг один мешок и поскакал параллельно задымленной горе, волоча по траве тлеющий край. Остальные ковбои мочили дерюги, попоны, и, соревнуясь в скорости с новорождённым огнём, забивали его. Словно гигантским углем проведённая, на золотистой щеке равнины расседалась тридцати-сорокафутовая выжженная полоса. Братья машут наравне со всеми, а после остаётся лишь смотреть, как приближается оранжево-чёрная, удушливо-слепящая ограда преисподней, подогревающая небо пятнами кровавого заката. На этом фоне не сразу различаются два прокопчённых конных силуэта, в одном из которых Фил с замиранием сердца узнаёт Бронко Генри. Лошади в галопе тремя прыжками перескакивают искусственное пожарище; та, что под ещё одним новичком, пробегает дальше, а Бронков гнедой, темнохвостый и темногривый, как он сам, круто разворачивается, перекопав подковами дёрн. Пламя в полтора человечьих роста, раскормленное акрами пышной травы, бушует за чертой. Её перелетают травяные угольки и горящие ошмётки коровьих лепёшек. Одна искра попадает Филу в спину. Толстяк сбивает её своей шляпой. Мокрые рогожи коршунами падают на новые и новые возгорания, но долго так продолжаться не может. - Твой, – кострубатый палец Билла тычет в гнедого. В другой руке его – топор, и несколько бухт верёвок на предплечье. Когда пожар слишком силён, конскую или коровью тушу разрубают пополам, отсёкши голову, и четыре всадника попарно, каждый за свою ногу, проволакивают два только что ещё живых мясных куска, кровищей вниз, по линии огня навстречу друг другу. - Почему?! – выкрикивает Фил. Он рыщет глазами по сторонам и натыкается на фуражирный возок Стариков. – Забей, вон, старого пони. И так уже на ладан дышит. - Суховат, – Чёрный Билл цокает языком в притворном сожалении. – Это Бронко индейцев проворонил, а лошадок он себе ещё четверых заездил. - Я – проворонил? – Бронко Генри почти спокоен, только кулаки сжимаются, и в белладонновых глазах – отражение пожара. – Скажи ещё, что это я привёл табор. - Твоя смена, ты за старшего, – Билл пожимает плечами. – В качестве привилегии, можешь сам его убить. Пламя ревёт. От жара трескается кожа на лице. Генри берёт револьвер. Фил отворачивается. - Возьми солового, – говорит он Бронко Генри, когда всё заканчивается. – Мы с братом со Стариками поедем. После пожара никого из ковбоев не удивляет, что барчук вернулся в дело и за общий стол. Обязательства перед Толстяком выполнены, выкусите, Леди и Джентльмены. Бронко уже топхэнд, у него двое натасканных подручных и чуть больше свободного времени. Он благословляет своих парней работать в паре, потому что теперь есть Фил. Всё как будто вернулось на круги своя, с той лишь разницей, что на месте гнедого – красно-бурая кобылка с белой метиной во лбу. По поверьям индейцев – священной, придающей неуязвимость седоку. Фил учит Генри вырезать из колышков мебель в миниатюре, при этом всё время режется сам. Хохоча, он использует кровь как морилку для дерева. Генри учит Фила кузнечному делу. Он всегда, даже купаясь, носит тонкий кожаный браслет из двух шнурков, пропущенных в колечки свёрнутых девятками (или шестёрками?) гвоздей, которыми подковывают аргентинских лошадей. В своём первом опыте Фил выгибает из американского четырёхгранного клина почти что ровное кольцо и, ещё тёплое, самую малость разогнув, надевает на безымянный палец Бронко. Ободок садится как влитой. Генри молчит, покачивая головой, но глаз не отводит и кольцо не снимает. Снимает – браслет. Тот широковат, и Фил не успевает продышаться, как застёжка уже перекована по его мерке. Теперь на его запястье целых два браслета: из гвоздей и кожи, и из сильных пальцев Генри. Ладонь Фила прижата к сердцу Бронко, а губы – к его губам. Поцелуй длится вечность. Фил захватывает губами нижнюю губу Генри, бархатно и требовательно, словно молочный жеребёнок, раз за разом – единственное движение, которое приходит ему в голову, вопрос и заявление, которые не могут, не должны остаться без ответа. И Бронко приоткрывает рот в совершенной взаимности влажных укусов мягче вдоха – губа-язык-язык-губа. После чего берёт Фила за подбородок и отстраняется. - Посмотри на меня. Зачем я тебе? Фил теряет почву под ногами. Как он может объяснить, зачем надобен человек, который стал для него целым миром? - Ты мне нужен, – говорит он просто. - Ты хоть знаешь, сколько мне лет? – неверие, насмешка, боль. - Ну, двадцать… пять, ну… тридцать? – всё, что дальше заветной цифры «21», для Фила – тёмный лес. - Я тебе в отцы гожусь. - Врёшь. Бронко шагает к своей суме, чтобы достать со дна… те самые журналы. На обложках аккуратно выведено «Бронко Генри». Взгляд Фила падает ниже – на даты. Но это невозможно! Генри на фотографиях – такой же, как сейчас! А, нет. Уголки глаз чуть выше, а щёки чуть глаже. Настоящий Генри, с обветренной кожей, с канавками складок смеха, прочерченных будто ножом, нравится ему гораздо больше, чем ретушь невинности и глупости, которая пушистым светом обтекает ещё не кристаллизованные черты. - Ты что, так и таскаешь их с собой? А в бараке – спишь с сумой в обнимку? Ты представляешь, что случится, если кто-нибудь надумает в неё залезть? - Это всё, что ты хочешь мне сказать? – прищуривается Бронко Генри. - Нет, не всё. Я знаю одно место, где ты сможешь сберечь их в неприкосновенности. Тайник у озера прикрыт валежником: не знаешь – не найдёшь. Строго говоря, это и не озеро, а старица реки поодаль от тех мест, где предаются отдыху ковбои. Весной она сливается с общим руслом, летом питается подводными ключами. Проползя туннель из бурелома, попадаешь в хижину с выходом к воде. Продуманный хаос брёвен и коры держится на реечном каркасе, поверху настлан камыш – и дождь не страшен. - Сюда, – Фил открывает крышку сундучка, слаженного из обувной коробки. В нём хранятся шарики для игры в марблс, кусочки минералов для будущей коллекции, и нарисованная Филом карта поиска сокровищ. Мальчишеские реликвии, которым на смену приходят взрослые. Когда-нибудь Фил их ещё полистает. А сейчас Бронко Генри перед ним во плоти, загорелый до мустангового блеска, и, наверно, под одеждой тоже. - Искупаемся? – предлагает Фил пересохшим языком. Они раздеваются, глядя друг другу в глаза. Тонкий шарф из кремового шёлка до последнего остаётся на шее у Бронко. А когда очередь доходит до него, Бронко распускает узел и с шалой улыбкой взмахивает трепетным фонтаном шёлкового пламени над головой. - Ещё какое-нибудь твоё колдунство? – смеётся Фил. - Почти. Это из замбы, – танец такой. В нём шейный платок – это душа. Им можно завлекать, смущаться, радоваться, тосковать. Вот это был жест триумфа. Это – поцелуй, – шарф, сложенный для удобства и защипнутый двумя руками, в воздухе скручивается жгутом по направлению к Филу. – Это – принять поцелуй, – жгут распускается и свёртывается в обратную сторону. – Только лоскут нужен другой, поменьше и квадратный. Пара танцует на расстоянии, переговариваясь лишь платками. А потом – коронация. Это значит, они выбрали друг друга. Тыльной стороной пальцев, держащих плат, Бронко Генри еле осязаемо касается виска Фила. Шёлк ниспадает по его щеке, к голой ключице, груди, животу. Поднимается снова, цепляя за вставший сосок. Струится между шеей и плечом. Фил жмётся к нему заострённой скулой, ловит губами костяшки Генри, обёрнутые шёлком. И, когда тот хочет уже забрать платок, обхватывает его своей рукой, медленно пропуская толщу ткани сквозь кольцо из пальцев и ладони. Оба спешат к озеру, в порыве целомудрия скрывая друг от друга обжигающее возбуждение. Генри так и не расстался с шарфом, петля которого пересекает его горло, а концы свисают через грудь. Вода упруго расступается от сильных ног, пока двое мужчин не погружаются до пупа, прежде чем развернуться навстречу. Тогда-то и становится понятно, зачем Генри платок. Сорвав его одним движением, Бронко ловит Фила вокруг поясницы и притягивает к себе живот в живот, пах к паху. Они почти сравнялись гордой, подвижной мускулатурой, и в то же время различны, как свет и тьма. Фил – гладкий, какими только рыжие бывают, в тёплом песочном загаре с крапинками бледных родинок. Бронко – шершавый, как камень, оливково-смуглый, а плечи от тёмных веснушек рябые, точно перепелиное яйцо. Фил стригся осенью; его густые бронзовые волосы вот только отросли на темени мягкими кудрями, и на затылке достаточны, чтобы схватить и медленно сжимать во время поцелуя. Крупно вьющаяся грива Бронко, вороная с прозолотью от солнца, так же груба, как его кожа, и длинней – до основания шеи. Тело Фила не оделено растительностью, кроме sine qua non, а у Генри ею затканы грудные плиты, есть узкий язык вдоль живота и поручи до локтей, но всё на удивление шелковистое. Шёлк шарфа, вымокшего в водоросль, скользит по талии Фила вбок, вперёд и вниз, мимо чувствительного холмика тазовой кости, и обвивает разбухшую плоть. Фил тихо стонет, откинувшись в сильную руку, которая держит его ниже лопаток. Первые движения ладони Генри – осторожное, исследующее, томительное обещание. Фил поднимается на цыпочки и на пределе напряжения толкается в неё: бери, владей! Ритмичное давление сквозь шёлк становится безжалостным и исступлённым. Фил слепо тянет руку под водой. Находит. Отвечает. Бронко любуется его оскалом: наивно-крупные резцы и ровно скошенные заострённые клычки. - Ты редкий зверь, – бормочет Генри. Фил не разбирает слов – он расходится по швам. Кожей руки он ощущает маленький горячий гейзер. Озеро покрывает всё.