Прыжок

      — Какого чёрта, Серёж? – спрашивает Олег осторожно, вкрадчиво.       Он уже перебесился. Варианты Какого хуя и даже Какого хера отлетели, оставив вместо себя усталое, почти вымученное Какого чёрта. Вымученное через мысль о том, что эта злость и трясущиеся пальцы – чистой воды эгоизм за то, что Серёжа посмел лишить его опорных точек. Будто бы всё, что Олег так долго, почти всю свою жизнь, знал, оказалось совсем не тем. Почему будто, впрочем.       Вымученное – потому что он отвоевал своё, а страшно – сейчас. Он даже близко не понимает, чего ему ждать и с какой стороны подступиться. Серёжу не знает. Какая-то чушь.       — Я не видел его в твоём облике так давно, знаешь, – отстранённо говорит Серёжа. – Больше пяти недель. Тридцать семь дней. У тебя нет крыльев, но ты прятал надёжнее. В той комнате были только голые стены, решётки и чёрные крылья. Гниль. Я – гниль.       Олег скрипит зубами, чувствуя себя абсолютным слабаком. Ещё и за то, что у него даже мысли не мелькнуло, точно ли Серёжу можно оставить, потому что оказалось – нельзя. Потому что оказалось, Серёжа хрупкий, как стекло, и сломать его может одна бумажка. Можно ли считать похоронку бумажкой? Сраной бумажкой, которая делит жизнь на до и после, только если.       Олег разглядывает Серёжу очень внимательно. Тот сидит в углу дивана, обняв руками колени, и крупно дрожит, смотрит исподлобья. Неровно остриженные волосы падают на глаза, но он их не убирает, а когда Олег протягивает руку – отшатывается. Олег подтягивает пальцы, сжимая их в кулак, и медленно кладёт на подлокотник своего кресла. Серёжа зашуганно оглядывается по сторонам, но бежать некуда – номер в отеле куда меньше, чем его гостиная. Олегу некогда было ни выбирать, ни думать, он знал только то, что Серёжу нужно вытащить, а уж сколько на это уйдёт денег, сколько придётся пересечь границ, было совершенно неважно. Важно было только сделать быстро, заплатив по всем счетам.       — Я потеряю тебя в третий раз, когда ты снова исчезнешь, – у Серёжи голос надломленный и дрожит. – В первый было невыносимо больно. Потом я снова тебя создал, потерял во второй раз, и будто всё стало на свои места. Жить с дырой в груди, не понимая, что в ней дыра, было так тяжело, что когда я всё вспомнил, с души свалилась целая глыба. Его крылья всегда прячут от меня эту дыру, – заканчивает он чуть слышно, и Олег еле сдерживается, чтобы не подлететь к нему и не встряхнуть. Вот он я! Вот он!       — Какого чёрта это всё, Серёж? – только повторяет он.       — Это дело всей моей жизни, – просто отвечает тот.       — Дело твоей жизни – Вместе. Ты филантроп, а не убийца.       — Разве устранение тех, кто портит жизнь другим людям, не благотворительность? – неожиданно спокойно спрашивает Серёжа. Подбирается, заправляет за уши волосы и теперь смотрит на Олега колюче. – Разве ты не этим занимался? Убивал одних, чтобы спасти других?       — Я военный, а не благотворитель, – с заминкой сухо отвечает Олег. – Я никогда не был так хорош, как ты, Серёж.       — Был, – шепчет он и снова ломается, Олег видит это в нём. – Всегда был, но только не в последний год.       Серёжа отворачивается резко, некрасиво морщится, жмурится изо всех сил и впивается пальцами в колени. Он до этого дышал почти беззвучно, а сейчас – шумно, рвано, будто кислорода вокруг стало меньше или будто шею кто-то передавил. Олег и передавил, может быть? Это же он его сломал?       — Дай мне руку, – просит он, протягивая свою ладонью вверх, и Серёжа смотрит с недоверием, вытирает плечом мокрую дорожку с щеки.       — Ты решил попросить?       — Да. Пожалуйста.       Серёжа колеблется. Смотрит на ладонь, потом на Олега и снова на ладонь. Олега бьёт под дых осознание того, что Серёжа не верит. Он должен был быть рядом – либо помешать, либо хотя бы спину прикрыть. Должен был, чтобы не смотреть сейчас на Серёжу, который потерялся в лабиринтах своего сознания и не может выбраться.       У него влажная ладонь и очень холодные, почти ледяные пальцы. Олег помнит, как где-то в прошлой жизни тот прижимался к нему под одеялом, руками по рёбрам, ногами по лодыжкам, и трясся от смеха, пока Олег матерился ему в макушку. Сейчас Серёже не до смеха, но Олегу по-прежнему очень хочется материться ему в макушку.       — Как настоящий, – криво усмехается Серёжа, и Олег едва сдерживается, невероятным усилием воли давит в себе злость и делает глубокий вдох.       Серёжа не заслужил этого всего. И похоронку, блядь, не заслужил – Олег стискивает зубы и думает: вот оно. Из-за этого всё снова началось. Он помнит Серёжины рассказы про Птицу ещё в детском доме, но они сближались, и Птица отходил на дальний план. Не такой уж и дальний, как оказалось, раз объявился снова защитить. В образе Олега – надо же, какая подлая ирония.       — Я сначала подумал, что это ужасно нечестно, – тихий Серёжин голос возвращает в реальность, и Олег снова смотрит на него, жадно впитывает черты: изо всех сил надеется, что говорит с Серёжей, а не Птицей.       Птица теперь не нужен ни ему, ни самому Серёже. Олег не посмеет больше отойти от него ни на шаг.       — Что нечестно? – подталкивает он, потому что Серёжа – да, он – снова умолкает. Смотрит перед собой, кусает щёку изнутри и заламывает себе пальцы.       — Что ты умер, – просто отвечает Серёжа. Так спокойно произносит эту фразу, потому что давно смирился, и, чёрт побери, как же Олегу невероятно больно. Не за себя, конечно, а за него. Хотя за себя тоже, но разве это сейчас имеет значение?       Какого чёрта, Серёж?       — Я выживал, только потому что ты меня держал, – признаётся Олег, и это истинная правда.       — Недостаточно крепко держал, – шепчет тот и отворачивается, снова закрывает глаза и стискивает зубы до желваков – злится так сильно за себя, на Олега, на весь белый свет, потому что свободу людям нормальную дать не смог, даже Олега удержать нормально не получилось.       — Я живой, – осторожно говорит Олег и подбирается всё-таки ближе, садится на корточки перед диваном. – Серёж? Ты бы не смог меня придумать.       — Я тебя знаю до дна. Конечно, смог.       — Не до дна, раз думаешь, что я дал бы тебе это всё сделать.       — Ты всегда меня страхуешь со спины. Дал бы.       — Я тебя от самого себя страхую со спины, Серёж. Держу твои руки, чтобы в них не оказалось ничего, что может причинить тебе боль.       — Не держишь, – очень тихо говорит Серёжа и мотает головой. Он до сих пор не открыл глаз и до сих пор сжимает в кулаки руки – пытается удержать себя сам.       Какого хера, Серёж?       Олег накрывает кулаки своими ладонями. Олег думает, что Серёже как-то с этим жить, потому что он не даст Птице вернуться. Олег думает, что война не заканчивалась, просто цена победы теперь будет совсем другая.       Внутри Олега – война. Он никогда не думал, что уедет оттуда, а если и уедет, то точно не продолжит воевать. Но он продолжит. Просто теперь – за Серёжу. Как там было в песне? Если в руки взял ружьё, значит, будь готов стрелять.       — Ты мне веришь? – спрашивает он.       Серёжу дёргает, он колеблется и через несколько секунд открывает глаза.       — Да. Всегда.       — Я рядом с тобой. Я никуда от тебя не денусь, только если ты не захочешь этого сам.       — Я... – Серёжа спотыкается на первом же слове, мотает головой. Смотрит на Олега, и в его глазах – вся боль мира, потому что Птица ушёл, хотя бы сейчас, и прятаться больше негде.       Серёжа подаётся навстречу неуверенно, всматривается в лицо, ловит взгляд так жадно, что у Олега пересыхает в горле – он даже сглотнуть не может.       — Не уходи, пожалуйста, – чуть слышно выдыхает Серёжа.       Какого чёрта, Серёж?       У Олега в пересохшем горле – ком. Он не может ответить, поэтому просто качает головой – и теряется, когда Серёжа обнимает его за шею, крепко цепляется пальцами за плечи. И впервые за много лет страшно обнять в ответ: Серёжа хрупкий, как стекло, он боится, но так хочет поверить, что совершает этот прыжок веры.                         Обнимает.

* * *

      Олег отвык засыпать на ортопедическом матрасе.       Олег отвык просыпаться рядом с Серёжей.       Светает, и в рассеянном сером свете Олег смотрит на очертания мебели, а потом переводит взгляд на Серёжу рядом. Тот лежит к нему спиной, свернувшись калачиком, укрывшись одеялом почти с головой, и Олег думает: как ему вообще пришло в голову такого Серёжу бросить одного? И вернётся ли он к нему таким, или теперь вся их жизнь – только про восстановление справедливости и мнимое робингудство?       Ему всё равно, если честно. Он обнимает Серёжу со спины, и тот вздрагивает, будто и не спал вовсе, но почти сразу расслабляется. Олег целует его за ухом, целует в шею и вжимается носом в волосы – от него непривычно пахнет обычным мылом, а не сладковатой отдушкой дорогущего шампуня. Но неважно, как он пахнет, пока это Серёжа.       Тот подаётся пластилином под его ладонь на боку, поворачивается на спину и лежит с закрытыми глазами, будто боится открыть. Пробегается лёгкими прикосновениями пальцев по Олеговой ладони, гладит невесомо запястье, но не смотрит.       — Открой глаза, – просит Олег в неясном страхе, что Птица снова здесь. – Это я.       — Это я, – тихим эхом отзывается Серёжа и слушается.                         Да. Это он.