la jolla

Волны тихо бьются о берег, подгоняемые ленивым холодным ветром. Белая пена взмывает вихрем брызг и опадает к земле, захлебываясь в солёной воде. Последние отблески исчезающего за горизонтом рыжевато-персикового солнца танцуют на гребнях моря и испаряются в темноте. Сапнап медленно, осторожно ступает по мокрому песку, зарываясь в него пальцами обнажённых ног и позволяя прохладе моря омыть его ступни. Запахи соли, ветра и пряного заката забиваются в его ноздри, и Сап вдыхает их полной грудью, как сладостную отраву, как ядовитый дым вдыхается заядлым курильщиком. От этих знакомых запахов щемит сердце, которое вновь и вновь вздрагивает от уколов старой боли, от холодных, как лёд, волн океана древней печали. Старый магнитофон трещит и шипит, звук прерывается и искажается, ломается, но даже сквозь его горестный шум можно расслышать выученные наизусть ноты и слова, которые горечью оседают на языке, когда Сапнап неосознанно повторяет за Вилбуром его поэму разлуки. Когда-то она играла в полную мощь, во всю громкость, гитара гремела как гром, периодически прерываемый редкими вспышками яркого смеха, звонких молний в звуке поломанного шторма. Воспоминания такие туманные, но чёткие, и этот диссонанс ломает мозг, так что Сапнап перестаёт сопротивляться им и позволяет морю поглотить себя, падая в мандариновый закат, принадлежащий ушедшему два года назад вечеру. Он чувствует, как мягкие тёплые ручки обхватывают его тело, как мелодичный смех звенит у его уха, как сладкие губы прижимаются на мгновение к шее и отстраняются, игриво, но беззлобно дразня. Хочется расслабиться, отдаться этому объятию, позволить своей спине прижаться к трясущейся от смеха груди. Но горький привкус никуда не ушёл с языка, и магнитофон все так же тихо хрипит на последнем дыхании повреждённую кассету, выдыхая дымную печаль в пропитанный солью воздух. — Ты ненастоящий, — выдыхает Сапнап, и капля хрусталя скользит по его щеке, оставляя морозный след. Слова вырываются с трудом из окаменевшой груди и обжигают пламенем лёгкие, также как и его слабые ручки, такие живые, но такие ненастоящие, оттенок старого воспоминания из давно ушедшего дня. — Да, — шепчет мальчик, утыкаясь носом в короткие чёрные волосы. — Я ненастоящий, любовь моя. Я только воспоминание. — Воспоминание… — хрипит Сапнап, чувствуя, как в его сердце вонзаются острые клинки. Он знал, конечно, он знал — он провёл два года без него, один в тусклой, серой квартире, в которой его никогда не было. И душа уже давно перестала верить, но цеплялась за воспоминания так отчаянно, будто они были последней причиной жить. — Тогда почему ты здесь, Карл? Разве тебе недостаточно того, что твой запах сопровождает меня каждую секунду моей жизни, твоя сладость персика, мёда и корицы? — Ты пришёл сюда. Ты хочешь, чтобы я был здесь, Саппи, — такое знакомое нежное прозвище только ранит его больше, разрывая сущность Сапнапа на части. — Ты хочешь потанцевать со мной, Сапнап? Как раньше, в последний раз? Сапнап горько улыбается и отстраняется от призрачных объятий, бросает на старую, гнилую и никому не нужную уже скамейку куртку, любимую скрипку и венок цветов, принесённых для него. Закрывает пламенно-янтарные глаза и поворачивается, протягивает руки, позволяя туманному ощущению близости охватить его тело, ладоням лечь на плечи, грудям соприкоснуться. Они медленно, неловко шагают, несколько секунд вспоминая ощущение контакта друг с другом. Ноги утопают в мокром песке, волны бьются о тело, когда они неумело двигаются под печальную музыку, ритмично бьющую по ушам. Суть не в идеале, суть в движении — в движении вперёд, но Сапнап может лишь шагать назад, потому что Карл ведёт его, Карл всегда вёл его по жизни, и сейчас, когда его нет, он будто сломанный компас, бесконечно крутящийся в одном направлении горя и самоуничтожения в невозможности найти свой магнитный полюс. Потому Сапнап никак не может перестать возвращаться, позволяя нежной тени обхватить его талию и прижаться лбом к плечу, пока кристаллики песка царапают пальцы на ногах и море пытается сбить с ног, пробудить от дремоты, которая захватила его. Только вот Сапнап не хочет пробуждаться. Но когда резкий порыв ветра бьёт в лицо, заставляя глаза дрогнуть и распахнуться на секунду, Сапнап никого перед собой не видит — и осознание вновь врезается в его разум, когда мозг понимает, что всё это было нереально и выбрасывает чувство комфортного медового тепла. Сапнап задыхается, ему не хватает воздуха, ведь его лёгкие заморожены, никто не положит маленькую ладошку на грудь и не согреет его остывшее сердце. И капли на щеке — как дождь, падающий вниз и звенящий, как печальная мелодия скрипки. Чья-то сильная ладонь хватает его за запястье, и это неправильно, ведь руки Карла всегда тёплые, а это прикосновение холодное — но пробуждающее. Такое, какое Карл никогда не мог бы ему дать, но Карла здесь не было. Он ушёл. А Сапнап остался со своей тусклой, серой жизнью с призрачным запахами мёда, корицы и персика на одежде. — Его здесь нет, Сапнап, — голос Панца полон сочувствия, и это не помогает Сапнапу дышать, но ощущения холодных рук на теле заземляют и возвращают в реальность. Хотелось застыть так на неопределённое время, позволяя Панцу заботиться о себе, но только вот часы на запястье тикали, отсчитывая время, которое им осталось. Они должны были уходить, и потому Сапнап отстраняется, возвращается к вещам, небрежно брошенным на скамейку. К скрипке с яркими стикерами, к сломанному от давления дрожащих рук смычку, к старой куртке с нарисованными маркером спиралями и к венку, который он принёс на пляж как на могилу. Он никогда не мог заставить себя прийти на кладбище, но ведь их любовь на самом деле была похоронена здесь, на золотом пляже, рядом с бирюзовой водой, в месте, которое без Карла потеряло все свои яркие краски. Ни одна из вещей не покинет этого места — все они останутся здесь, совсем как и прошлое, от которого пришло время отказаться. Вырвать сердце и бросить в океан — без Карла оно всё равно никогда больше не будет биться. Последним на скамейку будет опущен магнитофон, и в ту же секунду техника выдавит отчаянную дрожащую ноту и затихнет навсегда, умирая, как и её старый хозяин, чтобы играть для него в загробном мире горькие песни Вилбура Сута. Песни, которые врезаны в грудь Сапнапа на всю жизнь, как гимн прощания, как эпитафия Карлу Джейкобсу. Врезаны вместе с запахом соли, ветра и золотого заката. Вместе с мягкостью яркой толстовки и всегда тёплых рук, вместе с ощущением сладких губ, вместе со звуком его задорного голоса, который Сапнап уже никогда не услышит. На старой скамейке лежат скрипка, смычок, куртка и магнитофон, а в обрамлении цветов — осколки души, и её хозяин уехал далеко, чтобы уже никогда не вернуться.