Сгорай, Мясник, сгорай

Сидеть в камере в окружении исключительно мышиной публики довольно скучно. Не остается ничего, кроме как раздражать стражей своими песнями. В том, как ему угрожают отрезать язык есть даже что-то забавное. Так и хочется крикнуть «так иди сюда и попробуй!», но Лютик не на столько идиот. Хотя, вспоминая растворившуюся в воздухе чародейку, которую хотел спасти из лап стражей, как полагается джентльмену, не остающемуся в долгах, тем более перед дамой, наивности ему не занимать. Вновь становится чертовски обидно. «Ну что ж прощай!» «Опять никому не нужен». Вновь запевая куплет достаточно раздражающей песни, он рассматривает свои ногти, под которыми скопилась темная грязь. Ужасно хочется набрать горячей воды и выскрести всё дерьмо, но чувство длится всего пару мгновений. За последние месяцы много, что изменилось. Трупами орошены поля сражений, сожженные деревни чернеют на фоне сухих полей, в людях гноем таится страх, стоит на них надавить, и они взрываются, как зловонные фурункулы. Войны и бедствия. Но, на самом деле, Лютика изменили совсем не они. Разбитое сердце. Вот недуг, который он не скрывает, от которого страдает, в огне оного сгорает. «Вернуть былое не мечтай!» Душа вдребезги, но он всё не спешит собрать её осколки. Просто это невозможно. Каждый раз, дотрагиваясь до любых воспоминаний о Ведьмаке, он режется об острые края осколков, желающих и дальше пылиться в его сознании. Они все приносят нестерпимую боль, но гнать их прочь просто невозможно. Остается лишь самому стать грубее. Его кожа больше не идеально гладкая, подобно младенческой. Он более не натирает себя всевозможными снадобьями, купленными у ведьм. На нем появляются морщины, и щетина, на которую порой жалуются девушки, с которыми он пытается убежать от простой и грустной правды. Он отдал Ведьмаку свое сердце. А тот его пронзил острыми, словно его собственные клинки, словами. «После стольких пройденных миль» Геральт всегда ненавидел это прозвище - «Мясник из Блавикена». И Лютик, тот самый несносный, но пышущий жаждой справедливости бард, старательно отмывал приписанную к его репутации дурную кличку. Долгие годы он прославлял Геральта из Ривии, который по сути своей ни черта не оттуда, но людям нравилось. Шло время, писались всё новые и новые строки, всё больше в них было восхищения, обожания и… любви. Мясник исчез, и на его место в умы людей пришел Белый Волк. Лютик был рад проделанной работе и с улыбкой вздыхал каждый раз, когда обыватели называли мужчину «ведьмачьим бардом». Ведь именно им он и желал быть, ибо о большем можно было разве что мечтать. Придумывать песни о дамах и их рыцарях, о друзьях и влюблённых. «Ты позабыл меня» Но сейчас у Ведьмака больше нет никакого барда, да может быть и не было никогда. В их принадлежность друг другу верил лишь Лютик. Сейчас он далеко не в первый раз в жизни сидит в грязной камере, попевает песенки мышам и драконит местного надзирателя. Он – это старый ящик Пандоры, из которого вылетели всевозможные несчастья, по мнению Геральта, охотно прилипшие к ведьмаку, с чем бард бы не согласился. Тот и без него самого всегда вляпывается в неприятности, это в его природе. А то, что каждый раз, когда Ведьмак оказывается по уши в дерьме и оборачиваясь, видит Лютика с лопатой, он в упор не замечает, как бард изо всех сил старается его откопать. Любой ценой. Однако в нем на самом дне ещё осталась такая жалкая и хрупкая надежда, приносящая лишь разочарование и боль. «Ну что ж прощай!» Лютику сделали больно. Очень больно. Так мог сделать только Геральт, потому что только он был его истинной музой, его воздухом, его жизнью. И когда жизнь делает тебе больно, ты хочешь ей отомстить, хотя и знаешь, что ей насрать и в итоге всё, что ты попытаешься обернуть против неё с еще большим усердием вернётся в тебя самого. «В огне мясник сгорай!» Он сочиняет песню, но не про Белого Волка, не про Ведьмака Геральта из Ривии, а про Мясника, но нет, не из Блавикена. А того, кто зарубил его сердце. И как жаль, что каждая строчка, каждое слово, вылетающее из его рта, бьет самого барда в сердце. Сгорает вовсе не тот, кого он хочет больше всего на свете, но не желает прощать, а он сам. Он захлебывается от эмоций. От дремлющей под ребрами боли, щемящей сердце, выедающей всё, чем раньше являлся Лютик, оставляя после себя пустоту. Где-то слышны звуки борьбы. Совершенно неудивительно при том, какая сейчас обстановка в городе. Однако глухие удары выбивают его из собственного мира воспоминаний, в который он в мучительном блаженстве погружается, каждый раз, оставаясь один и возвращаясь из него совершенно измученным, истерзанным, несчастным. Но только так он мог видеть перед собой прошлое, столь прекрасное, желанное и теперь – жестокое. Он выкрикивает, обращаясь к нарушителю его спокойствия, чтобы не мешал. Всё же это пришли точно не за ним. У него нет настоящих друзей, которые помогли бы незадачливому барду выбраться из передряги, когда он находится где-то у чёрта на куличках, хотя раньше он верил, что один надёжный человек ему всегда обязательно поможет. Вырывал же из бледных, но чарующих пальцев брукс, лечил от царапин, оставленных кикиморами, прятал за спиной, когда натыкались на шайки разбойников. Выручал тогда. Но не после. «И даже на смертном одре,» Сколько раз Лютик за последние месяцы попадал в передряги, граничащие с жизнью и смертью? Уж точно чаще, чем обычные люди, осевшие на одном месте и не ищущие приключений себе на задницу. Он умудрялся ускользнуть от лап чудовищ, от мечей нильфгаардцев, от стражей и охотников на эльфов. И всё это он сделал сам. Один. Никто не помогал ему до того самого дня, когда Йеннифер не спасла Лютика, но самое главное – его пальцы от пыток Огнеплюя. Он уже и позабыл, каково быть девушкой в беде. И он бы с радостью сказал ведьме спасибо, что он в общем то и сделал, но в сердце, он желал совсем другого. Чтобы вместо женщины с копной чёрных, как крылья ворона локонов за ним пришел мужчина с прекрасными серебряными волосами, подобными настоящему лунному свету. Но то лишь его желание. Страстное, постыдное и скрытое за одиночеством и болью. «Скажу, что был прав, когда крикнул тебе…» Дверь камеры открывается. Тяжело стуча по покрытому соломой полу к нему направляется пара сапог, точно не солдатских, да и при виде этих ног хочется нервно сглотнуть. А стоит поднять глаза, так мир, скрупулёзно создаваемый заново за эти несколько месяцев, разваливается. Жёлтые глаза всё смотрят на него с такой жалостью, что Лютику хочется крикнуть «Да, ты это со мной сделал!», но он не может. Бард ненавидит себя в тот момент, когда руки так привычно тянутся обнять Геральта. Знакомые крепкие плечи, о которые раньше он мог опереться, дыхание, слегка прерывистое, словно Ведьмак обеспокоен. И Лютик молит всех богов, чтобы Белый Волк страдал все это время, чтобы каждая секунда до этого самого момента была посвящена мыслям о барде, потому что именно так и жил восемь месяцев Лютик – в агонии, в тоске, в пустоте. И как бы он хотел, чтобы не он один разделял эту боль. Потому что он не хочет прощать Ведьмака. Он не хочет, но мужчина уже это сделал и готов вновь потерять гордость, лишь бы идти рядом и вновь быть «его бардом». Но как же Лютик наивен. - Мне нужна твоя помощь. Только и всего. «Сгорай!» Ему не нужен Лютик. Ему нужна «помощь», чтобы спасти княжну. Ничего более. За ним пришли не потому, что помощь нужна была барду, а потому, что она нужна была Ведьмаку. Хочется кричать, рычать, крыть мужчину отборным матом, вцепиться в его плечи и глядя в глаза закричать «Я правда не достоин и капли твоего внимания?! Даже нормальных извинений?! Взгляни в эти глаза, Геральт, ты хоть что-то в них видишь? Я вот, глядя в зеркало не вижу ничего кроме пустоты!» «Просто пожалуйста, умоляю… Взгляни на меня…» «В огне, мясник, сгорай!» Он идет рядом, стараясь быть старым Лютиком. Выходит плохо. И может Геральт и улыбается, смотря на сильно осмелевшего барда, может он и держит свои нелестные высказывания на замке, потому что где-то далеко в его душе закрался стыд, для Лютика это всё не то. Словно раньше ему было мало стоять по важности далеко за чародейкой. Теперь его силуэт вероятно совсем невозможно различить, когда впереди появилась ещё и княжна из Цинтры. Лютик ползёт под столом, пытаясь не быть сожранным грёбаными василисками-переростками, появившимися из порталов чтобы отдать какой-то сраный камень, который ему дала Йеннифер. Сказала, что он поможет, но помощи ни от него, ни от Лютика нет совершенно никакой. Да барда сейчас проглотят и не подавятся, если судить по парочке трупов ведьмаков, лежащих рядом! Из увиденного можно будет состряпать балладу, но только вряд ли она станет популярной. Творится чёрт знает что, и ничего кроме образов гигантских зверюг он из этого позаимствовать не сможет. «Сгорай! Сгорай! Сгорай! Сгорай!» Но уж лучше бы в тот день ничего не трогало его душу так же, как страх умереть в клыках чудовищ. Потому что потом ему было невыносимо больно. Нет он не был ранен. Просто он совсем рядом, буквально за углом, когда он видит Геральта, Цири и Йеннифер втроем на краю моста. Только эти трое и больше никого. Их собственный маленький мир, который есть у многих обычных людей и называется таким повсеместным словом «семья». Лютик смотрит издалека и боль в сердце вновь червём съедает внутренности. Ему не место рядом с ними, он не нужен Геральту. Он маленький, бесполезный бард, больше смахивающий на бродячую собаку, с которой играются, когда захотят и сразу же бросают, потому что ни у кого не найдется для него дома. Геральт не собирается вспоминать о нем. Он вновь оставляет его у обочины дороги до следующего раза, когда тому понадобится помощь. Барду незачем оставаться в Каэр-Морхене. У него здесь нет никого. Как в общем-то в любом другом месте на земле. Одинокий, ненужный, бесполезный, забытый бард, с болью тянущийся лишь к одному человеку на всём свете, да бестолку. Может однажды Лютик вновь будет идти рядом, счастливо помахивая своим дворняжьим хвостом, потому что на мгновение почувствует себя нужным, может быть даже любимым. Хотя это будут лишь его собственные выдумки, латающие зияющие раны души. Он устремится за тем, кому навсегда пожелает страдать от любви, потому что сам Лютик уже выгорел дотла. «Посмотри, я сжигаю мосты…»