Яблоко

Как сладко пахнет осень в саду. Как приторно веет от яблонь греховным соблазном и как понятен первородный грех в такие мгновения. Невозможно отказаться и не вкусить то, что запрещено свыше. Я медленно иду по саду, иногда проводя ладонью по тёплым ребристым стволам яблонь. В моём саду лишь они, этот фрукт мне особо приятен. Его хрусткость, упругость, его медовый, с кислинкой аромат и яркость цвета. Будто кто-то, стремясь отодвинуть время тлена и увядания, повесил на почти уже голые ветви красно-жёлтые сосуды. Останавливаюсь возле самой старой яблони. Она в центре участка, её ветви раскидисты и толсты у низа, но у макушки пробиваются молодые нежнейших побеги. Это сорт ранета. Неизвестно, как и когда к моему деду попал отросток этого гибрида, но вот прижился, облапил тенью почти половину площади участка и каждый год радует меня огромным урожаем. Плоды у него некрупные, желтоватые и терпко-кислые, с нотками горчинки и приятной вязкости. Мне нравится срывать их ещё недозревшими и есть целиком, зажимая зубами, с хрустом отрывая плодоножку. Вот и сейчас я протягиваю руку и срываю яблочко. Оно прохладное и тёплое одновременно. Один его бок нежился в лучах заходящего солнца, другому же досталась жадность прохладной тени. Поразительный контраст в таком крохотном создании. Подношу плод к лицу и глубоко вдыхаю запах. Это оно, моё детство, сейчас засверкало чёткими образами. На небольшой застеклённой веранде все окна распахнуты настежь, и в ноздри бьёт с ума сводящий запах варенья, что томится в огромной медной сковороде с деревянной ручкой, потемневшей и отполированной натруженными ладонями бабушки. Я, ещё совсем мальчишка, стою, вцепившись в низкий подоконник веранды и, блаженно зажмурившись, вдыхаю этот пряный аромат варева. Я точно знаю, что рядом со сковородкой спряталась глиняная миска с вкуснейшей пенкой, в которой плавает плоская деревянная ложка. Это награда, которая ждёт меня, если я буду хорошим мальчиком и не стану мешать бабушке с очень важным делом. Она, отдыхая от жаркого дня и труда на участке, сидит у окна, нарезая тонкими дольками яблоки, выбирая самые плотные и не побитые плоды. А перед ней, на подоконнике, дед уже установил три огромных деревянных противня — по одному в каждом пролёте. На двух аккуратно разложены кусочки яблок и накрыты марлей. Это нам на зиму. Это то, что не даст мне забыть о лете, когда, сидя зимой в квартире и смотря на пургу за окном, я буду уплетать пироги с яблоками, запивая их травяным чаем, который собирает так же моя бабушка, ходя высоко в горы и выискивая нужные травы, заодно принося мне из этих походов землянику в котелке. Родных давно уже нет со мной и я уже давно не мальчишка, а почти старик, не по возрасту — по духу. И только здесь я по настоящему оживаю. Я вижу в этих деревьях своё счастье, ту беззаботную радость, когда, смеясь, гонял прутиком грузных и страшно важных пчёл. Они, нагруженные нектаром, все пушистые от пыльцы, летали низко, а я с воплями бегал за ними. Мне почему-то страшно хотелось попасть хоть по одной и понять, а посыпется ли пыльца, словно в сказке про фей. Бабушка, стоя на веранде, с подвязанными цветастым платочком седыми волосами, ворчала на это безобразие. А дед, раздвигая кусты малинника, отзывался, что пусть его, побегает, где он ещё такой воздух найдёт, да и пчёлы не глупы, не попадутся под прут. И пчёлы правда не попадались. Это была какая-то ещё одна магия детства. Отнимая плод от лица и отнимая от себя его аромат, я будто из цветного кино возвращался в чёрно-белое. Всё как-то блекло и становилось мертвенно-бледным. Откидывая яблочко, хромал в сторону дома, смаргивая невольные слёзы, непрошенной горечью щиплющие глаза. Поднимал взгляд, и образы яркого прошлого разбивались о каменную реальность. Вот и она — веранда. Краска на переплётах рам давно облупилась, оставшись кое-где синими лохмотьями. Весь домик, в детстве казавшийся огромным, сейчас стал крошечным, больше похожим на сарай. Но тепло от воспоминаний я закрыл глубоко в душе, так что ничто не способно было его у меня отнять. Поднимаюсь по скрипучим двум ступенькам и вхожу на веранду. Здесь места хватает лишь для небольшого столика и едва втиснувшегося у стены диванчика, привезённого мной сюда за ненадобностью. Плюш обивки в некоторых местах протёрся и стал блестящим, полностью утратив когда-то яркий сине-голубой волнообразный рисунок. Сажусь на диванчик, осторожно вытягиваю раненую ногу и глубоко вдыхаю. Всё-таки правильное решение — приехать сюда одному. Мне так не хватало этого покоя и умиротворения. Мой участок — первый на линии, перед ним небольшой пролесок, за которым идёт автомобильная дорога всего в две полосы. Её лишь недавно закатали в асфальт, но никто из жителей этого не заметил, ведь рабочие ничего не ровняли, а просто накидали раствор и кое-как попытались сгладить ухабы. Так что у меня хороший обзор на невысокий забор, который я каждый год ремонтирую. Лихих людей у нас тут нет, охотники за металлом не очень-то рвутся ехать почти за две сотни километров от города. Мне страшно хочется выпить чаю, но я немного наклоняюсь вперёд, к столу, и беру с него одно крупное яблоко. Я собрал несколько штук и сложил в центре пирамидой, чтобы уж так пусто и сиротливо не выглядела клеёнка в крупную ромашку. Снова откидываюсь на спинку дивана, поднимаю взгляд и замечаю фигуру, несмело топчущуюся у калитки. Заходящее солнце падает из-за макушек деревьев ровно на неё, и я вижу, как рыжим огнём вспыхивают волнистые волосы. Забыв, что у моего рта так и не надкушенное яблоко, сглатываю, почему-то слишком резко и нервно, как во время войны, когда в прицеле наконец-то появляется нужная мне цель. Откладываю фрукт и поднимаюсь. Спуститься и пройти до забора — минута, но мне кажется, что я иду невыносимо долго, а в голове, сквозь какой-то нереально мыльный туман, липкий, осклизлый и не отпускающий, моё «Я» уже диктует свои правила. Я уже окрестил фигуру «Ты». Это значит, что в мыслях уже никаких преград. В мыслях я уже поговорил с тобой и стёр все границы. Ты всё примешь, а я всё дам. Подхожу к калитке, стараясь скрыть хромоту, и кладу ладони на пики штакетин заборчика. Ты смущённо спрашиваешь, не найдётся ли у меня воды, а я отвечаю, что, конечно же, и открываю калитку. Ты благодарно киваешь и идёшь впереди, озираясь и расхваливая сад. Вдруг ойкаешь и резко останавливаешься, наклоняясь вперёд и поднимая что-то. Узкие джинсы красиво обхватывают твои бёдра, а белая свободная майка чуть съезжает вверх, к лопаткам, открывая загорелую спину с почти невидимыми бугорками позвонков. Поворачиваешься ко мне и, обнажая в улыбке белые зубы, радостно сверкаешь сине-зелёными глазами. В ладони зажато крупное красное яблоко. Я снова нервно сглатываю, в голове непрошено всплывает картина про Адама, Еву, Змея и Яблоко. Не помню автора и названия, да мне и абсолютно не до этих мелочей сейчас. Ты звонко восклицаешь, что в городе ну ни за что такого чуда в магазинах не сыскать, а потом нюхаешь плод. Я застываю от невыносимого желания взять твою ладонь с яблоком и прижаться к ней губами. В забытьи делаю шаг, поднимаю руку, а ты, вдруг перестав улыбаться, внимательно смотришь мне в глаза и, слегка нахмурившись, протягиваешь фрукт. «Ты только понюхай», — говорят твои глаза, и я делаю то, что они просят. Запах врывается в душу штормом. Это уже не яблоки — каждый их аромат мне знаком с детства. Это пахнут твои пальцы, так нежно, но крепко обнимающие округлые бока яблока. Это запах чего-то нового. Это обещание, молчаливое, но данное со всей ответственностью. Это клятва на крови, которую невозможно нарушить, но клятва не мне, а я хочу, чтобы она была только для меня. Я, не осознавая и не стараясь осознать, хватаю твою руку и резко притягиваю тебя к себе. Заглядываю в глаза, спрашиваю про страх, но его нет, как нет и отрицания. Теперь от тебя пахнет покорностью, но она какая-то неуловимо обманчивая. Как будто ты в роли, новой для себя и потому ещё не разобранной по движениям, по дыханию, по кадрам. Сырой сценарий на двоих, ведь и я впервые на этих подмостках, так что поддержи меня, а я с радостью подскажу и тебе в нужный момент, когда он настанет. Невыносима сама мысль о том, что тебя нужно отпустить, но я читаю твои взгляды и понимаю, что эта секунда растянулась на непозволительно долгое время. Слегка улыбаюсь, разжимаю пальцы и показываю в сторону веранды: «Туда». Кивнув, ты, всё так же не переставая крутить у глаз и рассматривать яблоко, идёшь в нужном направлении. Я немного расслабляюсь и отпускаю военную выправку, разрешая ноге чуть прихрамывать, ослабив напряжение мышц. Страшно важно, чтобы моё увечье не было замечено, оно — одна из двух «наград», которые мне удалось получить. Следом за тобой поднимаюсь, мы оказываемся на веранде. Ты осматриваешься, подходишь к столу и укладываешь свою красную добычу в самый центр горки яблок. Вес плода слишком велик, поэтому пирамида тут же разваливается, и несколько плодов шумно падают на деревянный пол. Их стук словно пробуждает меня, и я, извинившись за нерасторопность, прохожу к ведру, стоящему на табуретке в углу. На крышке большая эмалированная кружка. Беру её, поднимаю крышку и зачерпываю воды до краёв. За спиной слышу твой щебет, что здесь страшно душно. Молча киваю, почему-то медля и не оборачиваясь. Раздаётся скрип открываемой створки окна и твой голос, что вот так намного лучше, ведь такой чудесный вечер опускается на дачный посёлок. Вновь киваю и, уже больше не понимая, почему и ради чего должен продолжать изображать из себя само хладнокровие, резко поворачиваюсь всем телом. Вода в кружке колышется и выплёскивается, попадая на твои белые кроссовки. Протягиваю кружку, но ты нисколько не замечаешь этой неловкости или мастерски делаешь вид, что тебе наплевать на обувь. Обхватываешь двумя ладонями бока кружки и делаешь несколько больших глотков, шумно выдыхая и фыркая на холодность воды, когда напиваешься и убираешь на стол тару. Всё так же продолжая стоять, разглядываю тебя. Чуть больше двадцати. Высокая, стройная фигура с плотной грудью, чей рельеф отчётливо виден под тканью майки с озорным Микки Маусом. «Ты один здесь?» — вопрос от тебя неожиданно громкий, выбивающий из головы все построенные мной варианты разговора. «Один», — пожимаю плечами и прохожу к дивану, усаживаясь. Ты, скрестив ноги в щиколотках, устраиваешь ягодицы на подоконник и опираешься ладонями о него. Поза настолько расслабленная, что и я невольно отпускаю от себя непонятное напряжение. «Не скучно?» — взгляд сверкает уже приглушённо, будто ты стоишь по ту сторону костра, и дым не даёт увидеть всё целиком. «Мне давно уже скучно, потому сюда и уезжаю на лето», — кидаю слишком резко, словно ограду ставлю между нами. Ты мгновенно улавливаешь это изменение и, легко поднявшись, в один шаг оказываешься возле меня. Пальцы отгибают полу моей расстёгнутой рубашки, аккуратно обводят рваный контур шрама на левом плече, прямо под ключицей. «Там веселился?» — твоя губа закушена, а пальцы продолжают рисовать ту печать, что оставила мне на память война. На меня накатывает дикая злоба, смешиваясь с эротическим наслаждением от ощущения твоих пальцев на шраме. Я никому не позволял настолько интимно вторгаться в самую мою суть и хозяйничать там. «Ещё как веселился, ты просто не поверишь, если расскажу», — выдыхаю с рыком и притягиваю тебя к себе, с садистским удовольствием слушая звонкий возглас недовольства и почти протеста. Но ты уже у меня на коленях и я уже обнимаю огонь твоих волос на затылке, прямо, с упорством жадным и страшным в своей угрозе, смотря в туман потемневших глаз. «Расскажи», — ты с силой надавливаешь пальцами на шрам, и я вскрикиваю от удовольствия, ураганом прокатившегося по телу и заставившего вздрогнуть. В тебе точно есть что-то колдовское, и эти зелёные глаза, и эти рыжие локоны, и яблоко твоё… Почему-то оно попалось на глаза именно тебе, хотя я сто раз проходил мимо, но не увидел этот осколок греха в увядающей зелени травы. Тут что-то не так, так не бывает, такого просто не может быть… Скрип ступеней, твой вскрик, уже с примесью испуга, и я вижу, что у твоего горла блестит серебро ножа, а локоны стянуты чьей-то рукой. Толстые пальцы с обкусанными грязными ногтями бесцеремонно тянут твою голову назад и вверх, вынуждая подняться. Всего какая-то секунда, на которую я расслабился и позволил себе поверить, что и мне причитается немного спокойного существования. Всего мгновение, которое будет стоить очень дорого. И не важно, на войне ты или в мирной жизни. Враг есть всегда и он всегда рядом. «Помешали голубкам», — слышна хриплая усмешка, за которой следует ещё одно хмыканье от порога. Значит двое. Значит нужно не делать резких движений, и я строго смотрю на тебя, взглядом командуя молчать, сам же медленно поднимаюсь и стою, не шевелясь, рассматривая двоих. Тебя держит коренастый человек, на пальцах татуировки, в ухмылке замечаю чёрный зуб и серебро фиксы рядом. Второй же совсем молодой, топчется на входе и посмеивается, но как-то неуверенно. Видно, что впервые в такой передряге, зелёный. «Яблочки собирали? А нас угостите?» — вновь блестит фикса. Согласно киваю и тихо, но с нажимом говорю, что деньги в куртке, висящей на двери. Пусть берут и проваливают, но мне так холодно где-то в районе плечевого шрама. Этот холод мерзкой змеёй ползёт вниз, по груди, и устраивается внизу, под рёбрами. Ты неотрывно смотришь на меня, опасно часто сглатывая, от чего лезвие угрожающе вдавливается в кожу. Делаю небольшой шаг в сторону главаря и прошу отпустить тебя, ведь не нужна же ему «мокруха» из-за пары-тройки тысяч в моём кармане. Он странно смотрит на меня из-под бровей, этот взгляд мне слишком хорошо знаком, я слишком часто такой видел на заданиях. Так смотрит зверь, который пришёл убивать и не остановится, пока не получит свою жертву. Вдруг главарь отпускает тебя и кивает напарнику: «Деньги забери». Тот выполняет приказ, но ты почему-то не идёшь ко мне, а заходишь в бок и снова садишься на подоконник, по дороге взяв то самое яблоко со стола. Зубы с хрустом надкусывают фрукт, сок брызгает и каплями падает на Микки Мауса. «А там таких нет, одна кислятина», — с улыбкой говоришь ты, жуя сладкую мякоть. Меня словно надламывает, сердце взбрыкивает и я, оступившись, уже не пряча хромоту, отступаю к дивану. Как же глупо бежать от войны. Она не где-то там, она в тебе, в твоих поступках. Пожар виден всему посёлку. Старая древесина хорошо горит. Но я увидел лишь одно, самое важное: ту клятву на крови. Перед забвением ты показываешь мне фото, ради чего вы здесь. На нём тот, кого я долго ловил в прицел, пока не нашёл. Всё закономерно. Так я согласен.