Имярек

      Остов здания шатается, надрывно воет ветром ложного солнца, болезненно стонет рушащимся телом, сжимаясь и всё теснее приникая к жуткому неестественному светилу. Бушует чёрная в ночной мгле вода, накатывая беспощадными валами волн. В плену злости на возомнившего себя Богом человека стихии чудовищно сильны, но так ли сильны, чтобы заглушить отчаянный вопль воспалённого разума?       «Рози, ну в самом-то деле: зелёному ли мальчишке сомневаться в филигранности моей работы, цена которой — столько лет упорного труда?! Он увидит… ты увидишь… весь мир встрепенётся, когда интеллект поставит на колени мирское естество!»       Металл встречается с металлом, громко лязгает, скрежещет, брызгает искрами. Разрушается страшное создание безумца — нехотя, словно не рукотворное, цепляясь за жизнь. Изнурённое тело сводит судорогой предельного напряжения. Нет, он не отступит. Адская машина уйдёт на дно. Обязательно уйдёт.       «Я знаю: есть материя, много более стойкая, нежели передовая наука. Поэзия. Ведь я прав? Прав, Рози? Что же имел ввиду старина Томас? Что я так и не сумел постичь?»       Чужие, страшные голоса в голове то утихают, то набирают силу вновь. Оставляют индеветь в одиночестве, ожигают чрезмерно тесной близостью разных сознаний в одном мозгу. Стекленеющие от напряжения глаза с полопавшимися сосудами коротко смотрят на ночной небосвод, но не видят ни луны, ни звёзд — вверху лишь грязная пена раздираемых грозой облаков. Ладони судорожно сжимаются и разжимаются, будто не веря в то, что опоры больше нет и не будет. Из носа тёплой струйкой стекает кровяной ручеёк. «… Сказать: я в сумерках по улицам бродил И все смотрел, как дым летел из трубок Курильщиков, с тоской глядящих в окна… Родиться б мне шуршащими клешнями, Скребущими по дну морей безмолвных».       «О чём же он говорил? Что чувствовала ты в тех строках такого, чего не мог понять разум, преданный точным наукам? И преданный ими же».       Над пылающим издевательски живым светом солнцем смыкаются тёмные волны. Не прекращающий тяжело раскачиваться скелет ядерной установки стремительно ускользает вслед за ним. Будто и не было никогда на земле этого вызова интеллекта законам мироздания. Будто и не звучал полный решимости вопль о непревзойдённой силе дарованного свыше разума. Зачем? И кому это нужно? Созидай, разрушай — всё одно: чернота, пустота, забвение.       «Я не умру монстром! Ни за что. Пусть нарекут ничем, только не чудовищем!»       Картинки мелькают перед глазами, как бешеные. Вполовину размазанные изображения густыми чернилами на пожелтевшей от времени бумаге, жесточайшая снежная метель до костей пробирает иголочками мороза, проникая под одежду и — едва ли — не под кожу, остроконечный осколок разбитого оконного стекла так приятно, так сладко проходится вдоль горла, оставляя за собой глубокую царапину глубиной в чью-то потерянную жизнь.       Или кажется?       «Скажи мне… Ведь ты рядом? Слышишь ли ты меня? Видишь? Не оставляй…»       Наружу так и рвётся крик. Неистовый, дикий, звериный, способный в кровь порвать, раздробить связки. Но он только крепче стискивает зубы, хмурится и несколько мгновений глупо открывает и закрывает рот, беззвучно шевеля губами — будто рыба, которую вытащили из воды и оставили засыпать на берегу, с разодранными металлом крючка внутренностями и наплывающей на глаза белёсой плёнкой смерти. А если его не слышат и не видят? Всё действительно зря? Пусто и бессмысленно? Увы... увы?       «Посмотри же на меня, Рози! В моих руках было само солнце, но и оно, и всё то, к чему я стремился, чем жил и мечтал — погребено под толщей тяжёлых волн. Мне было больно, мои кости растрескивались от злости, но я раздавил сам себя; я сильный — не веришь? — сильный! Взгляни же на меня!»       Но вода холодна, перед невидящими глазами плещется свинцовая пелена. Тяжелы веки, наливается горячей болью затылок, в груди поселилась жгучая резь. И улетает в пустоту — сквозь воды, сквозь увядший утробный крик, вверх, к светлеющему на востоке небу, — имя, застывшее на холодеющих окровавленных губах.