Наверстаем

      Такой тяжёлый, выматывающий день выдался.       Смотрю в потолок и прокручиваю события прошедшего дня.       В голове не укладывается: отношения с Лидой как-то резко приобрели натянутый характер, Агапов нервный ходит, разговаривает сквозь зубы, нервирует.       Перевожу взгляд на телевизор — транслируется передача про готовку, должно вовлекать. Не вовлекает.       Не могу «переключить» мысли — в голове эхом стучат слова Лиды: — Слушай, если ты Моцарта выбираешь, что ты всё время возле Агапова крутишься? Это даже как-то не порядочно...       Бред. Если мы живём вместе, как я могу не крутиться рядом? Глупость.       Но что-то в этих словах заставляло меня задумываться: в последнее время я и вправду уделяла Агапову много времени, даже если убрать факт совместного проживания.       Он всегда был рядом, помогал, поддерживал. Как бы это странно ни звучало, но тот человек, который вначале был центром моих проблем, стал точкой опоры.       Я стала оттаивать, перестала с нескрываемым презрением испепелять его взглядом, напротив — как-то слишком трудно стало смотреть в его глаза. Особенно после того, как я узнала правду.       А правда заключалась в том, что не было этой ловушки. Была неправильно истолкованная мной ситуация. И была его помощь. Вот и всё.       А что бы и вправду со мной было, если бы его не было рядом?       В голове стало нечто проясняться спустя столько лет. Понимаю, что испытываю укор совести. — Я тебе мешаю? Прекрасно! Хорошо-хорошо, я не буду тебе больше мешать, извини!       Вновь воспоминание как удар под дых.       В тот момент сердце болезненно сжималось, я видела его яростный взгляд, я видела негодование в его глазах. Так растерялась тогда, так была сконфужена, что даже не знала, куда себя деть.       Разговор с ребятами потом и не клеился, в ушах стучало, руки стали влажными. Глазами бегала по комнате, пытаясь найти поддержку со стороны друзей, озвучивая то, какой он может быть несносный. А внутри переживала. За него.       Перевернулась на другой бок. Сон не шёл: закрывая глаза, видела этот день. Вновь и вновь, как на повторе. — Они вроде оба на тебя запали.       Ещё одно воспоминание, посылающее табун мурашек по телу.       Я даже допустить не могла такой мысли. Агапов на меня запал. Невозможно. — Сколько тебе говорить! Ты — не в моём вкусе.       Кольнуло, стало неприятно. Не в его вкусе. Конечно, не в его!       Какие ему нужны? Модели? Высокие? Фигуристые? Куда ты попала, Миронова.       Ужаснулась от собственных мыслей: я сожалею? Я жалею, что я не во вкусе Агапова. Противоречу сама себе.       Резко вскакиваю с кровати: в голове звенит, мысли пугают, как никогда раньше.       Так больше невозможно — в комнате невыносимо душно. Иду приоткрыть окно. Надеюсь, что оно спасёт. Наивная.       В голове всплывает наш поцелуй. Короткий, неожиданный. Чувственный. Улыбаюсь, касаясь пальцами губ. Подхожу к зеркалу, разглядываю своё отражение и не узнаю себя: щёки красные, глаза блестят, на губах — глупая улыбка. Приплыли, Миронова, приплыли.       Смотрю на себя в упор и боюсь озвучить себе то, что и так понятно моему сердцу.       Стучусь и вхожу к нему в комнату. Чувствую себя стеснённо, скованно. Прикрываю своё волнение вопросами про здоровье и приём лекарств.       Кого я обманываю? В первую очередь пришла потому, что душа просила увидеть, хотела рядом быть. А потом — всё остальное. — Ты таблетки выпил? — Выпил. — А воды достаточно пьёшь? — Достаточно.       Его голосом можно заморозить. Так холодно он со мной никогда не разговаривал.       Обнимаю себя руками, пытаясь успокоиться. — Может, тебе тогда морс сделать? — натягиваю улыбку в надежде разрядить обстановку. — Нет. — Ты что, разговаривать со мной не хочешь? Я не понимаю: не хочешь — так и скажи...       Жестикулируя, унять дрожь в теле не получается. — Я же чисто по-человечески за тебя переживаю.       Надеюсь вызвать его на эмоции. И это срабатывает: только не совсем так, как ожидала.       Отрывает глаза от ноутбука, нервничает, повышая тон. — Не надо за меня переживать! Не маленький, сам могу о себе позаботиться.       Бьёт наотмашь своими словами. Думаю о том, как бы не заплакать.       С каждым вопросом в его адрес я надеялась на его отдачу, ждала зрительного контакта, улыбки. Простого лёгкого разговора, которой помог бы мне хоть на долю расслабиться. В ответ — грубость, колкость, нервы. Он сам — как натянутый нерв. — Вы что, сегодня с цепи все сорвались? Что с вами со всеми происходит? — Ты правда не понимаешь?       Поднимает глаза, задерживает взгляд. — Нет, не понимаю. — Отлично. Тогда иди к своему Валере. — рывком скидывает одеяло и гонит меня в сторону двери.       Его движения — импульсивные, резкие: сейчас он — во власти эмоций. Понимаю. Только менее обидно от этого не становится.        Невнятно пытаюсь остановить его. Слова не помогают. Резко разворачиваюсь, желая вразумить его своей стойкостью, уверенностью — я ведь умею так.       Врезаюсь ему в грудь, улавливаю запах парфюма и растворяюсь в нём, не в силах вспомнить, о чём думала минуту назад.       И уверенность моя пропадает, и стойкой быть не хочется, хочется быть рядом: вот так просто и легко, оказывается.       Поднимаю глаза. В очередной раз отмечаю для себя, какой он высокий. — Я к тебе пришла, а не к Валере.       Сама удивляюсь своим словам.       В глазах темнеет. Понимаю, как двусмысленно звучала эта фраза, поэтому следом добавляю: — По-дружески о тебе забочусь, переживаю ведь.       Дура. «По-дружески»? Сама-то веришь в это? — В друзьях больше не нуждаюсь. — взгляд в сторону. Колко, неприятно. — Больше не задерживаю.       Выставляет руку в сторону двери, прося уйти из его комнаты, из своей жизни. Потому что так проще, так правильнее. — Ну и пожалуйста. — ещё более неуместная фраза слетает с губ.       Не так должен был разговор закончиться, не на такой волне. Не выяснили ведь ничего ещё.       Выхожу, облокачиваюсь на стену, пытаясь унять дрожь в теле. Параллельно веду борьбу с самой собой.       Миронова, ну давай! Сейчас или никогда. Мало тебе догадок, что ты ему небезразлична, ещё надо? Кто был рядом, когда те отморозки тебя с ножом стращали? Кто был рядом, когда у бабушки инсульт был? Кто поддержал, когда тётушка оказалась вовсе не тётушкой, а матерью? А что было бы, если бы он тебя не перекупил? Даже и представить страшно дальнейший исход событий. — А вдруг ты ему понравилась? Мальчики обычно так свою симпатию проявляют. — Ну не подвязывать же ногами к дереву!       Да не привязывал он, а спасать пришёл! Помог.       И спустя шесть лет помогал, был рядом, поддерживал. А сейчас я удивляюсь: как же так, Лёша нервный такой — будь я на его месте, наверное, вообще с ума бы сошла.       Я ведь правда кроме Моцарта и не видела никого. Вспоминается разговор в машине: — Ты кроме Моцарта никого не видишь, косоглазие скоро будет...       Тогда он был очень нервным, психовал. Я только сейчас понимаю — ревновал. А я, дура, не понимала.       Последний раз набираю в лёгкие больше воздуха, поправляю волосы и... стучусь. Сердце колотится так сильно, что заглушает все звуки вокруг. Ничего не слышу, чувствую тошноту, поднимающуюся снизу. Руки — влажные. Ответа нет. Дёргаю ручку — заперто. — Лёш, открой! Поговорить надо! — Не о чем!       И где-то это уже было: в том дне, когда эта фальшивая фотография была выставлена на его аккаунте. Были эти слова, была горечь и обида. — Ты ошибаешься: нам есть, что обсудить.       Тишина. Внутренняя гордость вторит уйти, послать всё куда подальше. Ноги только не слушаются.       Начинаю отсчёт.       Раз... Облокачиваюсь на стену, сжимаю руки, поворачиваю голову в сторону двери.       Два... — Я поняла одну вещь... — три... — Мне не нужен Валера.       Собираюсь с силами. Последний рывок. Давай, Миронова. Либо — с головой в омут и в счастье жить, либо — поставить точку.       Большую. Жирную. Точку.       Четыре... — Я другого люблю... — ногти больно впиваются в кожу.       Делаю выдох и глубокий вдох.       Пять... — ...тебя люблю.       Улыбаюсь сама себе, на минуту чувствуя расслабление в теле.       Слышу движение за дверью. Напрягаюсь, как струна, ожидая ответа.       Щелчок замка, рывок двери.       Рывок за руку, на себя. В такие желанные объятья. Замираю.       Берёт лицо в ладони, шарит по нему глазами. Проводит носом по щеке, посылает импульсы по всему телу. — Повтори. — голос хриплый, севший. — Я тебя люблю, Агапов.       Чувствую его улыбку в районе шеи. Вскрикиваю от неожиданности, когда он поднимает меня над полом, начиная кружить. Опускает на полю. Обнажает свою душу: — Я мечтал услышать эти слова шесть лет. — Шесть лет?.. — удивлённо вскидываю брови.       Нахожу его глаза: зрачков не видно. Они, словно бездонные, светятся от счастья. — Так, выходит, мы с тобой потеряли так много времени?       Улыбаюсь самой счастливой улыбкой. В теле наступает слабость.              Поднимаю руку, касаюсь кончиками пальцев его губ, не разрывая зрительного контакта. — Мне кажется, это — сон. Мне явно нужно привыкнуть к мысли, что мы теперь вместе. — Мне тоже.       Улыбается. Приподнимает подбородок рукой, касаясь губами моих губ: так трепетно, так нежно, так желанно. — А время мы наверстаем.