"под ивою весной"

Глава 1.

На улице было темно и тихо, мой младший брат крепко спал. Ничего не тревожило, не было душно, и печенье ещё осталось в тайнике. Казалось бы, сегодня можно спокойно заснуть, но постоянная тревога не покидала меня на протяжении долгого времени, чтобы я могла забыть о ней так легко. Каждый раз в темноте отплясывали тени, и хотелось бы не вспоминать цвета темнее чёрного, да не было никакого толку в забытье, когда я не одна. Ему всего лишь семь, один он не справится. Первое время приходилось сдерживать раздражение от детских слёз, долгой дороги и голода. Объяснения, что движение нам на благо, не успокаивали, только тормозили. И от этого становилось ещё хуже. «Лучше бы ты умер» – так я думала, потому что из нас лишь мои ноги неслись быстрее, а уйти от всего происходящего хотелось невероятно сильно. Я не винила брата в том, что он выжил, но его смерть – внезапную, с самого начала – я бы вытерпела через разъедающую пустоту внутри себя, я бы закалилась и продолжила идти вперёд. Если бы изначально умерла я – родители не были бы рады нашему скорому приходу на небеса. И потому, несмотря на усталость, погодные условия, одиночество и опасность, я была обязана выжить. Таков мой путь. Не думаю, что малыш в порядке – никто бы не остался прежним. Сейчас он иногда отвечал мне в пару слов в день, продолжая ходить с плюшевым медведем, неся рюкзак на плечах, не вздрагивая больше от встреченных нами трупов. Былая привычка вернулась, но уже было неважно на обкусанные ногти. Мать больше не могла читать нотации, и мы оба знали, что это один из невинных способов переживать стресс. Один из самых невинных. Несколько ночей подряд приходилось ночевать в одном и том же месте – небольшой заброшенный склад, обдуваемый холодными ветрами в самые щели, к сожалению, выглядел наиболее безопасно. Сновали крысы, с ними непримиримая борьба за территории продолжалась до сих пор, хотя брат с чего-то решил подкармливать их крошками. Подчас он напоминал мне человека не от мира сего, потому как крошек на всех пищащих тварей не хватало, и я была вынуждена смотреть на смертельные бои оголодавших грызунов. О чём думал в этот момент он, знать не хотелось, и я игнорировала это равнодушие в глазах материнского разреза. Крыс, конечно же, поубавилось, но раздавать остатки печений он не перестал. Обычно так надолго, как сейчас, мы не оседали. Я уже говорила: двигаешься – продлеваешь жизнь на один день. Однако чем ближе к нам была табличка «Добро пожаловать в Райвер-Роуд. Население 258 652 человека», тем ближе ко мне приходило непонимание того, что делать дальше. Я не представляла, куда мы вообще направимся, мне было страшно от осознания ещё более длинных дорог. И сама мысль о встрече с людьми пугала меня тоже. Какое оружие может быть у нас, кроме невероятной везучести. Хотелось спать. Организм обессилел, я понимала это, но сон мог стоить жизни, и кроме консервов, запрятанных в тайник тоже, в супермаркете я загружала сумку и энергетиками. Помнится, кто-то говорил об их волшебной способности дарить бодрость, хотя чувство, будто я потеряла контроль над телом. Первые два дня приёма голова кружилась, хотелось устроить истерику, но то была стадия отрицания, в которой я бы очень хотела остаться. В тайнике лежали нетронутые сигареты. Это я так, остановилась на кассе и подумала, что ничего плохого с миром не случится, если я закурю. Мир переживал ужасы и омерзительнее, чем курившие подростки, но сил предаться такому отдыху практически не осталось. Ни на что сил не осталось. – Мхм, – промычал Рик, сильнее сжимая байковое одеяло. У него была чувствительная кожа, пришлось брать. Рик поджал ноги и задрожал. Я очень надеялась, что это не простуда, потому что ситуация и вовсе выходила из-под контроля. – Эй, лопух, подвинься. – На захудалом подобии матраса помещался только брат. Мне было не принципиально: в следующий раз подыщем оптимальный ночлег для нас обоих. Он немного успокоился, стоило мне прижать его к себе. К тому же я использовала уловку, о которой мы старались не упоминать: мамин парфюм. Он всегда чуть что, сразу бежал в мамины объятия, и любил вдыхать её запах. Это, вроде бы, успокаивало его. Так и я, стоило ему заверещать на всю улицу от вида истерзанных тел, распечатала подарочную упаковку с Beige от Chanel и просто распылила вокруг него. Вдохнув, он закрыл глаза и взвыл, плохо подавляя рыдания. Духи я оставила, хотя не любила их – по мне, они были слишком нежные для столь тёмного времени. – Всё хорошо, завтра мы уже выйдем к Токийскому переулку, а оттуда доберёмся до Корвоут-стрит, 14. Там уж рукой подать до выезда из города. – Я шептала и шептала что-то ободряющее, шептала больше для себя, а Рик слушал, замерев, тесно прижавшись к шее, сопел прямо в неё, а я, закусив губу, проклинала всё, на чём свет стоит. Тишина продолжала властвовать, я старалась успокоить и успокоиться, надеясь, что и на этот раз на улицах будет мирно. Мне было холодно, эмоционально тяжело и обидно, и чтобы отвлечься, я делилась с Риком будущим маршрутом, не забывая говорить о том, что мы обязательно встретим надёжных людей, что больше мы не увидим смерть (забудем о ней, как о страшном сне), что люди, нашедшие нас, примут и откормят таких худых людей; и эти люди будут самыми добрыми и милосердными на свете, что вместе мы точно справимся, потому что мы – семья, единственные друг у друга, а всё происходящее – не более чем затянувшийся кошмар. – Мы будем им помогать. Я буду стирать, бельё штопать, а ты чему-нибудь да научишься, обязательно научишься, Рикки. Только, прошу тебя, не болей, слышишь? – Первые слёзы с момента бойни скатились по моим щекам и затерялись в макушке грязно-русых волос. Стараясь не шуметь, подавляя рыдания, я сотрясала плечами, игнорируя головокружение от голода и неприятные чувства в животе. Рик спал, он успокоился, а я ослабила бдительность. Чужое присутствие всегда ощущалось человеком, как если бы кожный нарыв вскрывали на нём ножом. Взгляд, каким бы он не был, интуитивно читался с основания человеческих времён, и неожиданное осознание от тёплой дыры в спине пробудило животный страх. Рыдания прекратились тут же, и я замерла. Кто-то смотрел на меня, и было поздно утаиваться. Что-либо предпринимать было уже поздно. Мне было страшно скосить глаза, посмотрев за плечо. Может, я и увидела бы что-нибудь в потёмках, а даже если и так, было до одури страшно: зверь ли, человек или уже нет – я боялась шевелиться. Он не шевелился тоже. Конечно, он мог просто неслышно ходить, и мог уже быть за моей спиной в нескольких сантиметрах, но я ещё жива, а воздух не сотрясён от высказываний, начиная с фраз, подобных «смотри, какая крошка» до утробного рычания голодавшего существа. Я же едва заметно дышала, и ждала. – Мхма, – вдруг завопил во сне Рик, ударяя ногой в мой живот. Стало ужасно больно, и крик было не остановить. – Ай. Это был конец. Запоздало закрытый рок собственными ладонями, зажмуренные глаза – всё было бессмысленно. Я готовилась услышать, что угодно, но брат продолжал спать, а тишина нарушалась лишь звоном в моей голове. – Ха? – На выдохе произнёс недвижимый наблюдатель, а затем, шумно втянув воздух, произнёс тихо, – Вот чёрт. – Не бойся, я ранен, а потому напасть на тебя не смогу. – Он говорил это с остановками, и я слышала, как тяжело ему это даётся. Его интонация была не резкой, но это никак не помогало успокоиться. – Я вижу, ты здесь не одна. Брат? – Звуки шипения и стоны боли после этих слов заставляли сжиматься в испуге. Этот человек был слишком громким, если его услышат, нам точно конец, причём всем. Когда он успокоился и, как мне показалось, выровнял дыхание, тишину заменили звуки шуршащей одежды. Помню, когда отец приезжал из командировки, на кухне можно было услышать эти звуки разбираемых вещей. Что-то шуршало, звякало, вкусно пахло, но самое главное – можно было услышать, как отец раздевается. Шуршащая одежда – это пуховик, джинсовая пряжка брякала, а молнии вжикали плавными звуками. Ботинки от прикосновения к полу глухо приветствовали дом, а пол скрипел от тяжести вернувшегося домой тела. В отличие от дедушки отец никогда не кряхтел, когда снимал с себя одежду, он делал это молча, затем, надев халат, отправлялся мыть руки, и уже потом с олегчением обнимать нас всех. – Погоди, я ищу кое-что, – прошептал он, дыша с трудом. «Рана настолько тяжела?» – задумалась, а затем прогнала эту непростительную мысль. Он незнакомец, его стоит опасаться. – Не бойся. – Во второй раз сказал он, и затем резкий звук стиравшейся об пол подошвы заставил Рика вздрогнуть. – Чшш, – произнесла я, чувствуя, как что-то врезалось в мой бок. Нащупав рукой предмет, моё удивление парализовало тело: это было что-то кожаное, напоминавшее футляр, а по форме напоминало… – Нож. – Утвердительно. – Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня, но прежде возьми его в руку. Ледяными от страха пальцами я еле подняла его. Посмотрев на спящего Рикки, откинувшего по привычке одеяло, я собралась с силами и села на пол. За мной пристально следили, при этом и не торопили. Дали нож. Но мозг вопил «это неспроста, а ещё большая опасность», хотя безумно хотелось верить всей душой, что это приступ жалости умиравшего человека. Ведь ножи мертвецам ни к чему. Я ничего не могла разглядеть, было слишком темно. Но и этого хватило. – Хорошо. – Только и сказал он. – Хорошо. – Снова повторил, словно находясь в раздумьях. – Куда собираешься идти? – Без разницы. – Холодно ответила я, готовясь к сальным шуткам. Их не последовало. – Что с его сердцем? – Что? – Недоверчиво спросила я. – Я чувствую: что-то не так с его сердцем. Кровь дурная. – Тёмный угол зашипел, а я сидела в недоверии. Подсознание о чём-то хотело сказать, я только не слушала его в тот момент, продолжая думать, откуда незнакомый человек мог сразу спросить об этом. – Порок. От отца. – Медленно проговорила я, неосознанно прижимая нож к груди двумя руками. Темнота как-то странно усмехнулась, а я попыталась сглотнуть слюну. Получилось жалко, потому что она попала не в то горло. Откашлявшись, я восстанавливала дыхание, когда молчание снова нарушилось раненым: – Ближайшие дни вы не протянете. – Тяжёлый выдох, но тихое бормотание под нос: «как же я устал» всё равно было слышно. – От тебя кровью несёт. – Что? – Воскликнула я, тут же сжав зубы. Подсознание всё ещё вопило, а я всё ещё затыкала его. Я пыталась понять, что он имел в виду: никаких ранений, никакой чужой крови – ничего. Если только… – Правильно думаешь. – Ответил он с какой-то грустной интонацией. Сочувствие. – Отвернись. – Твёрдо сказала я. Никаких усмешек и подколок, никакой физической силы, несмотря на ранение. В это было сложно поверить, но, вероятно, именно сейчас передо мною был пока что безопасный человек. – Я закрою глаза, – на свой возмущённый взгляд я услышала, – я дал тебе нож, и ты вправе использовать его. «Да, точно, если он полезет ко мне, я убью его» – такие мысли смогли меня успокоить, и я трясущимися руками стянула юбку. Встав боком, я посматривала то на угол незнакомца, то на нож, лежавший на полу под моей ногой. Пока юбка с шорохом падала к ступням, мысленно я говорила «всё хорошо, я справлюсь». Это не помогало, но держало в какой-то степени мой страх в подконтрольном мне состоянии. – Чёрт, мои руки грязные. – С досадой проговорила я, вспомнив об этом, когда резинка нижнего белья начала оттягиваться. – Слушай, нет антисептика или салфеток? Откровенно говоря, ответа я не ожидала получить. Скорее, вопрос я даже задала чисто, чтобы не свихнуться. А я, наверняка сошла с ума, иначе как объяснить полученный в ответ на мои слова смех я не знала. – Разве ты не чувствуешь боли? – Спросил он. Шипения в его голосе не было, может, он уже не чувствует свою? – Нет. – Злобно ответила я. Лишь за это в школе я могла получить ненависть Фелисии Бейкер, заводилы нашего класса, поскольку ей приходилось глотать много обезболивающих, а мне довелось не познавать женскую боль с рождения. – Занятно. – Задумчиво протянул он. – Салфеток нет, но поверь, кровь идёт, и они это запросто почувствуют. Натягивая юбку обратно, я сказала ему: – Твою кровь они тоже могут учуять, знаешь ли. Он усмехнулся: – Это да, но она их отпугнёт. Я вампир.