Рождество не бывает идеальным

      Чифую тянется к поющей магнитоле уже не первый раз. Куртка на нём громко шуршит, на что сразу же реагирует Кейске — отрывает одну руку от руля и с лёгкостью ударяет по чужой ладони, которую Чифую держит в тёплой перчатке вместе с остальными пятью пальцами. — Хватит шкодничать, — командирским тоном велит Кейске.       Тихое фырканье становится ответом. Чифую хмурится, недовольный ущемлением своих прав, под которыми подразумевается возможность голоса в выборе музыке. Одна и та же песня крутится по десятому кругу, а упёртый Кейске готов руки Чифую отрубить, лишь бы тот не лез её переключать. Такая себе поездка под звуки довольного мычания Кейске, подпевающему мелодии.       Скучно ушам, скучно глазам. За окном темнота ночной трассы, разбавляемая только снегопадом, который виден перед включёнными фарами. — Я тебя умоляю, ну сколько это рождественское убожество ещё будет давить на меня? — с театральной наигранностью Чифую стремится показать другу свою страдальческую физиономию, но тот слишком занят пустой дорогой. — Давай, ну, может, включим этих, как они? — Давай без давай, — Кейске стоит на своём, — ничего ты не понимаешь в рождественском настроении. — Конечно, странно, что это говорит именно он, Баджи Кейске, который час назад на заправке пожелал тамошним работникам в подарок от Санты вонючие кучки его оленей. Чифую пришлось извиниться перед невинными людьми и пожелать им счастливого рождества.       Правда мы упускаем из прошедшей истории момент, где работники игнорируют доброту Чифую, посылают в одно место Кейске и вот тогда настрой Чифую меняется. Нечего бросаться оскорблениями в его друга, придурки. — И не вздыхай так, — Кейске даже отрывает взгляд от одинокой дороги, чтобы глянуть на Чифую. Тот сидит напыженный, сложив руки на груди. — Чиф, какая же ты зараза, — беззлобно выражается Кейске, поворачиваясь обратно к дороге. Приличным водителем он никогда не был. — Так сильно надоела песня? Ну ничего, уши не завянут. Моя мать крутила её всю рождественскую ночь раньше. Каждую рождественскую ночь. Каждую, только представь себе.       Несмотря на усмешку, которая сопровождает его слова, Чифую замечает в них скрытые нотки грусти, и оно неудивительно — мама Кейске покинула его два года назад, когда тому почти стукнуло двадцать пять. От осознания символизма надоевшей песни становится неловко. Чифую снимает с себя синюю шапку. Такая же, вязаная, лежит на коленях Кейске. Они купили себе одинаковые шапки ещё прошлой зимой, так и не захотели менять на новые. Кейске вообще особо головные уборы не жалует. Раньше его за патлатную голову, обделённую головным убором, гоняла мама, а теперь эта должность на плечах Чифую, который не желает наполнять их квартиру очередными антивирусными таблетками, из-за того, что кое-кто в свои двадцать семь ведёт себя, словно ему четырнадцать. — Блять!       Чифую вздрагивает, когда разозлённый чем-то Кейске стукает по рулю. Раздаётся протяжный гудок. Видимо, рукой Кейске задевает клаксон. — Какого чёрта?! — Хороший вопрос, а главное очень интересный. Озвучивая его, Чифую взглядом изучает всё в салоне и вне, что могло вызвать такую реакцию у его друга, но ничего необычного, к сожалению или счастью, не замечает.       Перед тем как объясниться, Кейске сворачивает на обочину и тормозит, паркуя свою старую, но от всего сердца любимую, машину около невысокого сугроба. Ситуацию проясняет одно чёткое: — Бензин, — он тыкает на стрелочку, указывающую на почти пустой бак. Теперь становится понятна его злость. — Приехали, — глубоко вздыхая, Кейске расслабленно — обречённо — опирается на спинку и немного съезжает вниз. — Ты сколько заправил?       Чифую виновато улыбается. Упс. — Прости? — до него быстро доходит, что всё-таки не послышалась та сумма, на которую просил залить бензина Кейске. — Я, возмо-ожно, немного лоханулся.       Не самый маленький косяк для рождества. Чифую понимает. Их машина заглохла на половине пути в соседний город. Каких-то три часа езды без препятствий, и они уже были бы у Казуторы — слушали его плоские шутки, начинающиеся от немецкого рождественского компота и заканчивающиеся тысячей и одним анекдотом про католиков. На Рождество Казутора обычно включает режим шутника. Никто и не жалуется, разве что немного.       Всё-таки нарушать традицию совместного празднования рождества не хочется. Даже после разъезда их тройка остается дружной. А там ещё и Майки с Доракеном, Мицуя, Пеян с Пачином и остальные должны быть. Наверняка они уже там пьют и вспоминают как раньше — тоже в рождественскую пору — на спор прыгали с третьего этажа в сугробы, а опоздавшие Чифую с Кейске сидят молча в салоне, слушая вой ветра. Холод постепенно проникает и в машину. Чифую суетится, не желая навлекать на себя новую порцию гнева, смотрит на карту, показывающую, что ближайшая заправка ждёт их в городе, а до него ещё ехать и ехать. — Связь тут ужасная, — жалуется Чифую, стукая по телефону ладошкой, словно это поможет. Палочки, расположенные около времени, только уменьшаются в количестве. Однако вызов до Казуторы чудом доходит. Гудки идут. — Тора, алло! — Чифую радостно кричит, подставляя телефон к уху. Сидящий с закрытыми глазами Кейске возмущённо толкает его в плечо, мол не ори. — Слушай, у нас тут проблемка. Мы застряли на трассе. Ну, бензин кончился, — из динамика телефона слышится смех, а потом напутствия и советы, в числе которых — вызвать эвакуатор. — Понял всё понял, хватит ржать. Мы доберёмся как-нибудь. Сидите давайте на месте, ешьте салаты. Тут не так уж и холодно.       Так только кажется. И Чифую и Кейске знают, что скоро в машине станет ещё холоднее, чем снаружи. Зима нынче до ужаса холодная. А тут ещё и подобие метели намечается. Это не Япония с её более мягким климатом, где в рождество плюсовая температура и даже может идти дождь. — Итак, парней предупредил, звоню в аварийку, — сообщает Чифую, сбрасывая один вызов и начиная другой.       Но гудки не идут. Чифую успевает перепугаться, что связь пропала окончательно, однако через две попытки удача встает на его сторону. Кейске, переживая свою злость на сложившуюся ситуацию с закрытыми глазами и молча, в спасении не участвует. Хоть по шее Чифую не дал. Спасибо и на том. — Нет, ну ты слышал? — Чифую завершает звонок резко, хмурится и не замечает как быстро всё-таки салон начинает остывать. — Они, видите ли, вряд ли смогут приехать до утра! Есть ещё звонки, плюс рождество, плюс наше местоположение и умножить всё это на убогую погоду. — И что ты планируешь делать? Греться об меня? — жёлтые глаза показываются из-под густых ресниц. Кейске тоже хмурится. Злится. — А чего это сразу об тебя? И почему только я планирую что-то делать, а не мы? — Не понимает Чифую. — А кто заправиться нормально не смог? Ты или мы? — нечто, похожее на объяснение приходится только на один из двух вопросов Чифую. — Думай давай, как нам тут с холоду не загнуться.       Невольно Чифую вспоминает про рождественскую песню, заслушанную ими ранее на год вперёд. Сейчас её даже не хватает. Лучше уж с песнями, чем в напряженной тишине. — Ого, а всё не так уж и плохо, до меня даже сообщение Торы дошло! Мы не оторваны от мира, ты рад? — Чифую честно пытается в позитив, но Кейске достаёт свой телефон и с раздраженной миной тычет на отсутствие связи там. — Ну у меня-то ловит. Смени тариф, что ли, — искренне советует Чифую, пожимая плечами и читает вслух сообщение: — Вспомнил, что на трассе две закусочных. Может быть, вам повезло и вы недалекого от одной из них остановились. Там переждать мороз можно. Обращайтесь.       Кейске задумывается на десяток секунд, пытается вспомнить что-то. Затем говорит: — Вроде как мы пока ехали, ни одно бистро не проезжали. Это не те случаем, у которых мы летом останавливались? Еле живые которые. — Скорей всего они. И что, пойдём искать? — Чифую говорит это в полушутку, но почему-то даже не удивляется, когда Кейске выходит из машины, сдержанно хлопая дверью. — Ясно, пойдём искать.       Перед тем как выбраться самому, Чифую хватает две шапки: одна лежит на кресле, где недавно был Кейске, а другая между сидениями — его собственная. Похоже, они снова случайно перепутают шапки, но ничего страшного. На вшей ещё никто не жаловался, а вот Кейске должен получить нагоняй за то, что опять кинул такой нужный сейчас способ утепления. С шапками Чифую берёт и кошелек, запрятанный в бардачке. В целом, из важного в салоне больше ничего. Только бутылка виски и бейсбольная бита в багажнике. Эту машину даже не страшно одну на трассе оставлять, пережила больше, чем её владельцы. — Ты что, ослеп? Или Богом себя почувствовал? — сопротивляясь бушующей погоде, Чифую на пару секунд путается в потоках ветра, отчего дышать совсем не выходит. Ветер бьёт в нос и уши, приходится кричать, чтобы Кейске, ушедший вперёд, услышал. — Шапку, дурень! — О, забыл, — без споров Кейске натягивает шапкуи запихивает руки в карманы куртки. Холодина берёт с головы до ног и достаточно быстро. — Пошли шустрее! Может, какие-нибудь ангелы-хранители нас не покинули.       Если на чистоту — Чифую не причисляет себя к верующим. Он скорее агностик, не против веры и не против её отрицания. А вот Кейске был воспитан мамой, одарившей его религиозными наставлениями и поговорками. Без фанатизма, конечно. Кейске святым не вырос. Поэтому ангелы зачастую делают вид, что не замечают его. Иначе почему ещё десять минут ходу перед глазами только метель и никаких тусклых вывесок, кричащих «смотрите, тут та самая забегаловка!» — Назад пойдём? — У Чифую глаза от ветра слезятся. Хочется укутаться в тёплое одеяло, сесть у батареи с кружкой чего-нибудь горячего. Или около кого-нибудь горячего. Взгляд Чифую скользит с дороги на друга. Того сейчас горячим не назовешь. — Околел? — Кейске тоже не прочь окунуться в горячую ванную и просидеть там всё рождество. Но выдержка у него чуточку лучше. Хоть пальцы краснеют уже и в карманах, что уж говорить о румяных щеках. — Держусь ещё. — Врёт.       Кейске замедляется, чтобы Чифую нагнал его. Подхватывает «улитку» под руку и сует себе в карман уже две руки — свою и Чифую.       Нет. Чифую повторяет в голове «нет» ещё несколько раз, возвращая свои слова назад, потому что Баджи, чёрт его, Кейске, даже в мороз горяч. Через ткань перчатки Чифую чувствует тепло. Скорей всего, это тепло ему мерещится, как сладкий и желанный сон, но он и не против. — Чиф, — через пять минут Кейске поправляет свободной рукой свою шапку, успевшую слезть на глаза. — Это там вывеска неоном блещет или я умираю? Конец туннеля видишь?       Чифую смеётся, замечая трудность движения ртом. Губы отказываются нормально функционировать во времена нахождения в таком «чудесном» климате. — Если ты умираешь, то я тоже.       А вдали действительно мигает вывеска. Из-под ресниц, занесённых снежинками, Чифую не может разглядеть название. Да и не колышет никого, будь там «Закусочная у Билла», «Бабушкины пироги» или «Всё есть». Им обоим важно не название забегаловки, а тепло внутри неё. Настолько, что Чифую уверен — если она окажется закрытой, то Кейске снесёт дверь ногой. Чифую не будет мешать. Даже поможет, ведь ради тепла и подебоширить разрешается стариной тряхнуть.       Однако закусочная оказывается, к удивлению, открытой. Почему её хозяин не дома с близким, а на пустой дороге в праздничный вечер — никто не интересуется. Кейске отпускает руку Чифую и бежит вперёд. Наперегонки они добираются до дверей, заваливаясь в маленькое здание, заметённое снаружи снегом, с громким топотом собственных ботинок. Берцы Кейске стучат по маленькому коврику с надписью «Добро пожаловать!» Белые хлопья, превратившиеся в липкие комки, спадают с подошвы. Чифую повторяет за ним, топчась на входе. — Ух ты! — незнакомый голос обращается к ним из-за стойки, где всё скромно, но достаточно уютно устроено для такой старенькой закусочной. Винтажный интерьер оправдывает хозяина — пожилого мужчину с расслабленной улыбкой. Он машет своим посетителям в знак приветствия. — С Рождеством вас, — и совсем не парится, по нему видно. — Чаю? Кофе? — Здрасьте, — Кейске проходит вперёд, стягивая с себя холодную куртку. — Вас тоже с праздником, — влезает в приветствие Чифую, не торопясь снимать верхнюю одежду. Здешнее отопление пока что не внушает ему доверия. — Один эспрессо и один латте, пожалуйста, — пробегаясь взглядом по интерьеру, Чифую решает остановиться на двух столиках с маленькими диванчиками у окон. Потому что возле них стоит обогреватель, провод от которого тянется до самой стойки.       Присаживается Чифую, конечно, не прям у обогревателя, а на один из коричневых диванчиков. Рядом с ним вскоре плюхается Кейске, не заботясь о том, что сидение тесное, и пихает Чифую ближе к окну. — Латте моё скромное заведение вам, юноши, предложить не может, — с вежливостью и разочарованием сообщает «дедуля», как мысленно его называет Чифую. — А экспрессо, быть может, вот, — он что-то тыкает на дряхлом автомате с кофе.       Никто не жалуется. Спасибо дедуле, что вообще работает сегодня. — У тебя губы синие, — похоже, Кейске больше не злится на оплошность Чифую. Покушается на его личное пространство, поднимая к чужому лицу руку, чтобы провести по бледным губам пальцем. Зачем? Чифую без понятия, но жест кажется таким приятным, аж в груди жмёт. — Снимай куртку. — Зачем это? — не фильтруя собственные действия, Чифую резко отворачивается к окну. Тут же мысленно корит себя, ведь его жест выглядел как смущённый побег. А он что, девица какая? Ну уж нет. Эта дёрганность несвойственна ему. Кейске ведь частенько делает нечто подобное.       В свою очередь, Чифую частенько так странно реагирует. Только сам отрицает. — Мне от неё холодно, — серьёзно предъявляет Кейске, — снимай.       Чифую закатывает глаза, но снимает. Ничего страшного, глаза не выкатятся, холоднее улицы не станет, а значит — жить можно и с замашками Кейске. Тот, к слову, выхватывает у Чифую куртку и кидает через серый столик на другой диван, после закидывая подкаченную руку прямо на плечи Чифую. Возникший груз на плечах, как бы иронично не звучало, ощущается больше одеялом, нежели тяжестью. Пальцы Кейске, оказавшиеся на втором плече Чифую, водят по свитеру с небольшой амплитудой. Нежно. — Ваш кофе, — два пластиковых стаканчика опускаются на стол. Оба парня синхронно благодарят дедулю, получая в ответ дружелюбную улыбку. — Вы грейтесь! Там плед на стойке есть и черничный пирог. Угощайтесь, если пожелаете, юноши. Вы сегодня мои единственные посетители, — некоторые окончания он проглатывает, из-за чего слова моментами приходится парням додумывать по логике. — А я на кухню пойду, я там тоже с другом, с собакой моей сижу. Той-терьер настоящий между прочим! Ну, всё, вы тут грейтесь-грейтесь.       Выслушав, Чифую переглядывается с Кейске. Они успевали только кивать на слова дедули, и только глаза Кейске засияли на упоминании собаки, как хозяин закусочной мелкими шажками, шаркая подошвой по полу, поспешил оставить своих посетителей наедине. — Как думаешь, ему тут одиноко? — сердце у Чифую доброе, иногда вплоть до розовых соплей. Он слаб, когда дело касается невинных животных, брошенных стариков, безобидных детей и, пожалуй, Баджи Кейске. — Ты про терьера? — последняя слабость Чифую самую малость тупит, слегка наклоняет голову вбок, как бы проявляя интерес. — Совсем уже? Я про человека.       Плечи у Кейске подрагивают от смеха. Значит, он не малость тупит, а нагло издевается. — Возможно, иногда и одиноко, — отвечает Кейске, свободной рукой поднимая стаканчик, пробует. Кофе ему определенно не нравится, но кривится не спешит. — Всем бывает одиноко, Чиф. Это не наша зона ответственности, — несмотря на логику сказанного, Чифую чувствует неприятный осадок. Жалеет, беспокоится, молчит. — Чего замолк? — «ничего» Кейске не устраивает, цокает языком и прижимает Чифую ближе. — Хочешь, заедем сюда на обратном пути, завезём старику какой-нибудь набор нормального кофе? Этот, честное слово, просто ужасный       От доброты сердечной страдает ни один Чифую. Его друг, хоть и завуалированно, но выдумывает милый поступок. Это не может не трогать Чифую. Настроение повышается так же резко, как и опускалось. Неосознанно он прижимается чуть ближе, доверительно и благодарно. И тепло, конечно же. От окна по-прежнему веет холодом. Чифую поклясться готов, что всё дело в температуре. Кейске же сидит словно живая батарея. — О, смотри-ка!       Чифую с трудом отрывает голову от груди друга, чтобы глянуть, куда ему там надо смотреть. Но ничего необычного на горизонте не видит. Всё те же старые столы, стены со странными картинами, неработающая гирлянда, форма елочки на стене и пара автоматов, в сторону которых его и пытаются заставить посмотреть. — Видал? — Кейске поспешно встает, направляясь к чему-то, завладевшему его вниманием. Чифую теряет свою персональную грелку под боком, отчего тут же ёжится. — Это ж музыкальный автомат, ахренеть! — А, вот оно что, — на лице Чифую возникает беззлобная усмешка. Этакое озарение. Воспоминание, что пришло и осчастливило своей простотой:       Кейске до ужаса любит не только животных, но и музыку.       Квартира, оставшаяся ждать их в родном городе, обычно полна музыки. С утра играет глэм как зарядка бодрости, днём они либо заняты, либо Кейске ставит на фон что-то нейтральное, а под вечер могут промелькнуть и «женские завывания», как их называет Кейске со всей любовью, естественно. Даже Гранде перепадает честь пропеть пару песен. Затихает музыка разве что на ночь или во время головной боли у кого-либо.       Тишину Кейске не любит. — Мацуно, есть мелочь? — не отрываясь от разглядывания истинного раритета, спрашивает Кейске. Но Чифую сомневается, что это вопрос. И хорошо, что мелочь у него имеется.       Для передачи монет приходится встать. Чифую роется в карманах свободных штанов — пусто. Следующим вариантом оказывается куртка. Там он собирает горсть мелочи и несёт Кейске. Всё, лишь бы тот был доволен. — От души, — по-своему благодарит Кейске и спешит разобраться с устройством.       Рядом стоящий Чифую не лезет. Смотрит из-за широкой спины друга одним глазком, но особо не вникает. Отводит взгляд в окно, где метель украшает вечер. Совсем темно. — Во, получилось! — с гордостью сообщает Кейске, когда незнакомая ушам ритмичная мелодия разносится по закусочной. — Понятия не имею, кто играет, но мне заходит, — довольный он широко улыбается, поворачиваясь к Чифую. — Будто рождество в девяностых. — А ты знаешь, какие были праздники в девяностых? — подмечает Чифую с нотками ехидства. Сам слегка шатается на месте, постукивая пяткой в такт старой мелодии. — Не знаю, чёрт с ними. — И пожимает плечами. Тоже начинает кивать головой в такт. Оба пританцовывают так ещё с десяток секунд, а потом повеселевший Кейске решает пошутить: — потанцуем? — и протягивает руку в пригласительном жесте.       А Чифую удивляется, ведь прекрасно помнит, что с танцами друг не дружит. Помотать волоснёй под хеви-метал? Может. Но танцевать с кем-то — что-то новое. Однако это не значит, что Чифую собирается отказать. Он, смеясь, принимает приглашение, хватаясь за тёплую ладонь Кейске. Последний без растерянности, но с долей неуклюжести притягивает Чифую ближе, хватаясь и за вторую руку.       Движения выходят несуразными: Кейске мотает руки Чифую как веревочки по низу, приближается и отдаляется с помощью однотипного шага взад-вперёд. А Чифую не сопротивляется от слова совсем, ведь сил на это не находит — давится от собственного смеха, пытаясь не прыснуть в лицо Кейске. Тому, впрочем, тоже смешно, но веру в свои способности к танцам он не теряет, поэтому меняет тактику — перемещает руки на талию Чифую, по инерции становясь ближе. Кажется, опыт Кейске в подобном начинается и заканчивается на сценах, увиденных когда-то в фильмах. Хотя они с Чифую ни раз были на вечеринках, видели как Пеян сносил стол с закуской из-за слишком интенсивных движений бёдрами.       Новое положение ощущается иначе. Чифую сам не замечает, но перестает смеяться так громко. Подхихикивает моментами, опуская от неловкого танца голову на плечо Кейске, утыкаясь лбом в чужой свитер. Желание уйти от этого непрерывного контакта взглядами всеми доступными способами осуществляется, однако становится лишь хуже. Теперь они буквально обнимаются вместо энергичного танца. Кейске едва заметно покачивается, а музыка на фоне затихает.       Песня заканчивается, уступая место приглушённому свисту ветра за тонкими стенами. Никто отстраняться не торопится. — Прости меня, — почти шёпотом извиняется Чифую и мнёт сзади воротник чужого свитера, чтобы хоть как-то успокоить свой бешеный ритм сердца. Боится, что Кейске ненароком почувствует этот частый стук. — Из-за моей оплошности ты теперь тут, а не с друзьями. Злишься?       Последний вопрос звучит неуместно, ведь Чифую помнит яркость улыбки Кейске во время танца. Но чувство вины, неловкость и страх быть причиной плохого настроения дорогого ему человека висят на Чифую с момента обнаружения пустого бака, и ничего поделать он с этим не может, просто беспокоится. Считает, что Кейске заслуживает праздник в месте получше тухлого кафе. Самому-то Чифую ничего более и не надо. — Идиот, — фыркает Кейске, что даже сначала пугает, но потом до Чифую, изучившего все тона друга, доходит — он не не злится. С осознанием этого ему становится уже полегче. — Это лучшее Рождество, и я не шучу, — Кейске поднимает ладони до лопаток Чифую, вызывая у последнего мурашки, ползущие по позвонкам. — Спасибо, что не заправился как я просил. Так вышло интереснее.       Застывший на месте Чифую долго думает над ответом, подбирает слова, способные выразить щекотание в животе, ищет нужные словосочетания для описания своих чувств, но ничего не находит. Красноречие испаряется в миг, и он с осторожностью отстраняется. Кейске ослабляет хватку, думает, что время отойти, но Чифую не убирает руки с его плеч, оставляя запястья на шее Кейске. Два взгляда встречаются, оба замечают взаимную теплоту и улыбки. — Мы ещё не праздновали Рождество наедине, — зачем-то упоминает Кейске, но фраза звучит приятно. Чифую, похоже, тоже начинает радоваться, что не заправился по-нормальному.       Если долго что-то прятать, то оно выплеснется за раз — понимает Чифую, когда ощущает чёткое желание сократить оставшееся расстояние между ним и Кейске. Смотрит на его губы, поджимает свои. Вполне вероятно, что Кейске это замечает. И либо Чифую кажется, либо его друг прямо сейчас пытается его поцеловать. Может, Чифую спит? Это слишком хороший сон. Или галлюцинации? Прекрасные галлюцинации, продолжайтесь, Чифую не против.       Дыхание Кейске касается губ напротив. Глаза прикрыты у обоих. Чифую ожидает с замиранием сердца. Ждёт, когда пара сантиметров между ними исчезнет. Ждёт, когда дружеские рамки сотрутся, и его совершенно не пугает то, что может быть с их отношениями дальше. Он хочет свой рождественский подарок и думает, что ничего уже не помешает его заполучить. Заполучить первый поцелуй с Баджи Кейске. С тем самым, с которым все светлые чувства обостряются на сто процентов, с кем хочется быть и на морозной улице и под тёплым одеялом и на краю света, только с ним. — Телефон, — дыхание Кейске оказывается ещё более пылким, когда вырывается вместе со словом.       И Чифую не понимает, какой телефон, пока не возвращается в реальность, где собственный мобильник предательски громко жужжит, будучи оставленным на столе. И почему именно тут ловит связь? Странно такого желать, но Чифую в это мгновение думает, что было бы неплохо ближайший час быть оторванными от мира. Хотя бы час Рождества наедине с Кейске. Час поцелуев, выяснения отношений и попивания невкусного кофе. — Потом возьму, — противится Чифую. Ему неловко столько же, сколько и не терпится коснуться губ Кейске.       В их ситуации нельзя не отвечать на звонки, это неразумно. Там Казутора, который беспокоится за друзей? Или люди из эвакуации ищут хозяина машины? Никого из них это не волнует. Чифую даёт себе персональное разрешение побыть безответственным, влюблённым и счастливым. — Мы с собачкой испекли вам ещё пирога!       А вот обстоятельства дают Чифую пинок по одному месту. Он отлетает от Кейске как ошпаренный, отскакивает на шаг назад, и тараторит: — Пирог? Пирог, да, спасибо, пирог! — разворачивается к дедуле, осматривая свежую выпечку в его руках. Тот только вышел, смотрит на парней без подозрений, улыбается и ставит вкусность на их столик. — Я проголодался, — улыбка у Чифую нервная, а уши красные. Наверное, с этого Кейске за его спиной и смеётся.       Проходя к столику, Чифую чувствует как его тормозит чужая рука. Кейске, находясь сзади, напоминает ему хищника. Хихикает как-то гаденько, беспощадно вводит Чифую в краску на тон ниже. Он кладёт подбородок на плечо Чифую, чья рука застывает около телефона, не доходя до цели. Вызов сбрасывают. — Мы ещё продолжим, Мацу, — от слов Кейске колени Чифую непонятно подкашиваются. Около него висит невидимая всем, кроме Баджи, табличка: «Умер от смущения».       Ресурсы у Чифую кончаются на кивке головой. Он поспешно садится за столик и одним ухом улавливает разговор Кейске и дедули про собак.       Это определённо лучшее Рождество.