Сегодня

***

Цифры на запястье упрямо показывают сегодняшний день. Маринетт старается не расстраиваться, потирая надпись пальцами, как привыкла делать в моменты волнения, и убеждает себя, что у нее ещё есть время. Но все равно волнуется очень сильно, потому что этот особенный день подходит к концу, а она так и не встретила не то что свою судьбу, а вообще никого. За целый день не было ни одного посетителя из-за проливного холодного дождя, который обрушила на город поздняя осень, и Маринетт даже не знает, хорошо это или плохо. Когда до закрытия остается всего несколько минут, колокольчик над дверью внезапно очень громко звякает. Маринетт от неожиданности и резко охватившей ее паники едва не роняет телефон под прилавок. Чудом поймав его, она прижимает его к груди и во все глаза смотрит на вошедшего — Габриэля Агреста. Ее глупое сердце колотится как безумное, пока он стоит посреди их маленькой булочной с невозмутимым видом и стряхивает капли с зонта за порог. Маринетт почти не верит в то, что он ее судьба, но очень на это надеется, пусть он уже и был женат — но ведь такое иногда случается. — Д-добро пожаловать! — восклицает Маринетт, опомнившись, и подскакивает на ноги. Габриэль смеряет ее мягким, до странного восхищенным взглядом и, наконец, закрывает за собой дверь, приглушая шум дождя. — Ничего, если я пережду у вас? Моя машина сломалась в нескольких метрах от вашей булочной, починить ее сейчас нет никакой возможности, — говорит он тихим, глубоким голосом, от которого у Маринетт что-то замирает внутри. Габриэль проходит внутрь, опираясь на собранный зонт, и стряхивает с пиджака случайные капли. Она видит, что у него немного дрожат пальцы, и не может отвести взгляда от его рук. — Может, кофе? Вы выглядите продрогшим, — неуверенно и частично смущенно произносит Маринетт и, не успевает Габриэль даже что-нибудь добавить — что деньги в машине или что у нее очень интересный способ привлечения клиентов и выпрашивания денег посредством практически невозможности отказать, — произносит: — За счет заведения, конечно. Я планировала уже закрываться, так что вы не помешаете мне, если согласитесь. Он не прекращает на нее смотреть, как на самое чудное видение в своей жизни и очень крепко цепляется за зонтик. Неужели это все-таки он?.. — Что ж, пожалуй, не мешало бы отогреть руки, — покорно соглашается Габриэль, и Маринетт радостно сияет, откладывая телефон на край прилавка и почти упархивая к кофемашине. Ей нужно хоть чем-то себя занять, а то она сойдет с ума от судорожных размышлений и надежд, охватывающих ее с невероятной силой. Не то чтобы она все еще просит подарок на Рождество у Санты последние лет семь, но именно в этот вечер, в преддверии праздника — и неважно совершенно, что он лишь через месяц — она просит только о том, чтобы посетителей, кроме него, так и не было. Она очень хочет, чтобы это был он, потому что она любила его с самого детства. В этом ведь ничего необычного и странного, верно? Что, если она просто чувствовала, что он назначен ей судьбой? — Итак, и как вас зовут: Том или Сабина? — неожиданно со смешком спрашивает Габриэль, совершенно не по-модельерски приваливаясь локтями к прилавку, и Маринетт недоуменно хлопает ресницами. — Что? — На вывеске написаны эти имена, а из всего персонала здесь только вы, еще вы, кажется, здесь живёте, значит вы хозяйка, — покорно поясняет Габриэль, следя за тем, как она от неожиданности сбивается и едва не нажимает не ту кнопку. — И вы предположили, что я могу быть Томом? — внезапно со смехом уточняет она и оборачивается. Габриэль улыбается ей в ответ, тепло и искренне, отчего Маринетт кажется, что этот морозный вечер становится намного, намного теплее от его улыбки. — Не исключаю любые варианты, — отвечает он достаточно мягко. — Приятно знать, что я в вас не ошибалась, — говорит Маринетт, все еще сияя улыбкой, не способная остановить себя. Габриэль удивленно приподнимает брови, и она добавляет, взмахнув чашечкой от молока так, что капли плещутся по стойке: — Ну, знаете, когда кумиры оказываются плохими людьми или вроде того? Не то чтобы я фанатела, не подумайте, я бы все равно налила вам кофе, на улице же такой холод, и, ну, вот, — Маринетт тушуется и вытирает стойку, стараясь не смотреть в его улыбающееся лицо. Она не чувствовала себя такой неловкой со средней школы, а с тех пор она давно научилась контролировать свою речь и реакции. Но, видимо, именно в этот момент контроль решил ей отказать. — Я смутил вас своими шутками, — понимающе говорит Габриэль и разводит руками. Маринетт буквально прикипает взглядом к дате на его запястье. Сегодняшняя. Габриэль замечает ее внимание, видит, понимает, что она знает, и тоже смотрит на ее запястье. — Так всегда, когда я очень нервничаю, самый ужасный способ кому-то понравиться. Но, наверное, это отлично, что я не разочаровал вас с ходу, тем более, вы были моей фанаткой… На его лице довольно явно проступают признаки паники, что проявляется и в том, как путаются его мысли, когда он пытается облечь их в слова. — Не то чтобы я и сейчас вами не восхищалась, не хотела сказать, что вы потеряли пыл или что-то вроде того, — Маринетт ставит перед ним кружку и со вздохом упирается локтями о стол, закрывая лицо ладонями. — Боже, сделайте вид, что я не такая социально неловкая, как это есть в реальности. Я самый нелепый соулмейт, который мог вам попасться. — Значит, вы все-таки мой… А что, здесь есть какая-то социальная неловкость? Простите, я не понимаю, не так уж часто бываю в обществе, — Габриэль поспешно хватается за кружку — Маринетт наблюдает за ним из-за пальцев, — и делает глоток. На его лице внезапно появляется довольное, почти счастливое выражение, и он даже на мгновение прикрывает глаза. — И все-таки, это нечестно — вы знаете, кто я, а я не имею ни малейшего представления даже об имени той, кто мне был предназначен. — Стоило на этот случай надеть бейджик, я так и знала, что не смогу нормально вести диалог, — смущенно бормочет Маринетт и протягивает ему через стойку руку. — Я Маринетт, дочь владельцев. Тех самых Тома и Сабины. — А где они сами? — интересуется Габриэль, чуть сжимая ее теплые пальцы своими холодными. — Уехали на неделю в Китай к моему дяде, — Маринетт вздыхает и, опустив взгляд, идёт чуть в сторону по прилавку, заглядывая в витрины и пытаясь догадаться, какой десерт может понравиться Габриэлю. — Сегодня, вот, второй день, и мне очень повезло, что никого, кроме вас, не было. Иначе бы я точно что-нибудь разбила. Хотите крокембуш? — А разве мы с вами женимся? — снова со смешком спрашивает Габриэль, Маринетт смущённо замолкает, а в следующее мгновение с удовольствием видит, как он давится кофе. — Боже, простите. Мне лучше помолчать. — Значит, лучше подать вам крокембуш, тогда ваш рот будет занят, — с долей доброго ехидства фыркает Маринетт, и Габриэль благодарно и неловко ей улыбается. Она отводит глаза, доставая десерт, и совершенно внезапно решается добавить, нарочно растягивая слова: — Вы могли пошутить и про Рождество. — Ну вот, теперь вы до конца жизни будете напоминать мне о моем позоре… — стонет Габриэль, и Маринетт искренне смеётся, коротко проводя по его фигуре взглядом. Он красив. Очень красив и такой же приятный на душе. Он как подорожник, который можно приложить к маленькой царапине, или как тёплый чай с мёдом в холодную погоду. Маринетт слишком тепло от его смеха, даже чересчур слишком для человека, который толком и не был с ним знаком. — Бросьте, это было так ми-ило, — настаивает Маринетт, сама не понимая, что на неё находит, и подвигая к Габриэлю тарелку. — Никогда бы не подумала, что великий Габриэль Агрест способен так явно покраснеть от смущения. — На Новый год я загадаю, чтобы Санта стер вам память, и вы не помнили о том, какой, оказывается, социально неловкий я. — Это довольно жестоко, — возмущается Маринетт и опирается о стойку, наклоняясь к нему довольно близко, чтобы смутить снова, но Габриэль хоть и смотрит на нее с неловкостью, продолжает улыбаться как ни в чем ни бывало. — Если я потеряю память, я забуду о том, что вы почти сделали мне предложение и не смогу рассказывать это внукам. — Ничего, я расскажу, — фыркает Габриэль и отламывает кусочек от десерта. Маринетт от неожиданности задыхается, и он снова смеется. — Пожалуйста, не подавайте на меня в суд за мои ужасные шутки! Маринетт притворяется, что задумалась, прижимая пальцы к дрожащим в улыбке губам. Дурачиться с ним оказывается самым простым, что ей в жизни доводилось делать. Она будто упала в кроличью нору и попала совсем в другой мир, в котором все, как обычно, только Габриэль Агрест смеется над ее глупостями и бесконечно мило смущается. И где ей невероятно хорошо. — Так и быть, но вам придется спасти мою честь, — Маринетт выпрямляется и опускает руку, не скрывая улыбки. — И не путем стирания памяти, это мы уже проходили. — Ладно, обещаю вам, что в случае чего, вы можете на меня положиться, — Габриэль вдруг совершенно по-детски рисует над сердцем поверх пальто крестик, и Маринетт ещё более смущенно опускает глаза, торопливо поправляя выпавшую прядь волос. — И что вы собираетесь делать? — Назначим дату свадьбы или сначала сходим на свидание? — спрашивает Габриэль, снова довольно вальяжно опирается на стойку, и, сняв с десерта сладкую лозу, сворачивает ее неровным кругляшком. Они оба замирают. Маринетт даже не может заставить себя на него посмотреть и смотрит только на его пальцы, сжимающие импровизированное колечко. Ей не кажется, что все это взаправду. — Вообще я обычно нормальный и так себя не веду, не знаю, что на меня нашло. — Вероятно, холодный дождь, — бормочет Маринетт, когда Габриэль протягивает ей кольцо. Маринетт почему-то принимает его без колебаний. — Вероятно, — соглашается также тихо Габриэль и чуть отстраняется, упираясь в стойку ладонями. — Я обычно тоже себя так не веду, но раз уж мы с вами окончательно познакомились, то есть, теперь, вы могли бы остаться тут?.. — предлагает неловко Маринетт. — Такси сейчас не ходят, ваша машина сломана, и починить вы ее не сможете, пока дождь не закончится, а идти домой вам далеко. Мне не хочется отпускать вас под дождь, вы все-таки мой соулмейт. К тому же, вы отец моего бывшего одноклассника, то есть мы как бы, — Маринетт взмахивает руками, показывая сначала на него, потом на себя, — давно знакомы, так что в этом нет ничего такого. Просто человеческая доброта? Наверное. Видимо, — Маринетт теряется окончательно, когда видит выражение его лица, и торопливо отворачивается. — Знаете, забудьте, это было слишком неловко и нагло с моей стороны, простите. — Так, значит, вы бывшая одноклассница моего сына, — неловкости в его голосе, кажется, становится только больше, и Маринетт стонет про себя, коря свой язык за болтливость. — Теперь все это кажется особенно стыдным. Адриан будет смеяться надо мной ближайшую вечность, когда узнает. — Уверена, он не станет, это ведь Адриан, — бормочет Маринетт, начиная с преувеличенным вниманием раскладывать помытые чашки и ложки по контейнерам. — Чувство юмора у него в меня, просто в коллеже он мог стесняться, — Габриэль делает растерянную паузу, наполненную подозрительной тишиной, говорящей о том, что он ест и старается не издавать звуков. — Я бы остался, если это действительно не слишком нагло. — Я ведь сама предложила, так что нисколько, — мягко отзывается Маринетт и, решившись, добавляет: — К тому же, у нас нет выбора. Либо оставить вас здесь, либо отправить под дождь. Адриан ведь тоже в отъезде? — Да, в Японии с Кагами, — Габриэль чуть заметно кивает. — Вот видите, значит, переживать не о чем, — Маринетт откладывает в сторону тряпку, которой протирала стойку и неуверенно сжимает руки перед собой в замок. Она смотрит, как он отламывает ложкой кусочек и подносит ее к губам, непосредственный и довольный, даже несмотря на то, что явно чувствует себя неловко. Он поднимает взгляд, встречаясь с ней глазами, и улыбается, закидывая десерт в рот. У него поразительные глаза, такие чистые и ясные, что Маринетт не может отвести от них взгляда, даже когда говорит себе прекратить пялиться. — Тогда поможете закрыться мне в качестве платы за номер? — О, так это все-таки не бесплатно от доброты душевной, — Габриэль по инерции облизывает ложку и улыбается, прикасаясь ею к губам. — Какой коварный план. — Спасибо, я старалась, — Маринетт перехватывает по краям свой фартук и делает не очень удачный реверанс, чуть приседая. Габриэль улыбается. — Хорошо, — Габриэль доедает последний кусочек и хлопает руками по ногам, под взглядом расширившихся от изумления глаз Маринетт начиная снимать пиджак. — Итак, миледи, учите меня. Что мне делать? — он изящно закатывает рукава рубашки, и Маринетт чувствует, как пол уплывает у нее из-под ног. — Н-ну, — предательски заикнувшись, пытается начать Маринетт. — Ну… ну, эм… надо поднять стулья со столиков, закрыть двери, протереть полы, убрать части кофемашины в средство, и посмотреть, не осталось ли продуктов на кухне, так что… — она чуть неуверенно улыбается. — Вам остаются только стулья. — Звучит так, словно я самый плохой работник в мире, — говорит Габриэль, но покорно закидывает пиджак на стойку — Маринетт не может избавиться от мысли, что этот пиджак стоит дороже, чем вся булочная, если бы они решили ее продать, — и отправляется к первому столику. Он движется очень уверенно, словно всю жизнь здесь работает, спокойно и без суеты поднимая стулья, а Маринетт не может ни отвести взгляда, ни что-либо ответить на его шутку. — И, кажется, делаю что-то не так, раз вы так смотрите?.. — Нет, вы просто… — Маринетт теряется, а когда она теряется, то всегда говорит правду. — За вами очень приятно наблюдать. — О, вы мне льстите, — он невесомо смеётся, продолжая свое дело. Маринетт думает только о том, что нет, не льстит, и никогда бы не подумала, но боится себе в этом признаваться, поэтому просто делает свою работу, стараясь закончить быстрее, чем она делает это обычно. Она также старается не думать о том, что он будет у неё ночевать, потому что это слишком смущающе, даже если настолько же приятно — в любом случае, она игнорирует все свои эмоции, решив подумать о них позже. — Больше я не могу вам ничем помочь? — спрашивает Габриэль, неуверенно останавливаясь за спиной Маринетт, когда она уже заканчивает с последней задачей. Маринетт качает головой и с улыбкой к нему поворачивается, все еще не до конца понимая, что происходит и как так вышло, что Габриэль Агрест просит у нее работу. — Вы отлично справились, месье Агрест, — говорит Маринетт и снимает фартук, пытаясь двигаться размеренно и уверенно, чтобы скрыть все увеличивающееся волнение. — Так что заработали на ужин и чай. Если что-то случится с вашим модным домом, у вас будет запасная профессия. — Вы так добры, что я обязан вам чем-то отплатить, — Габриэль снова улыбается, снова широко и ярко, как никто никогда не улыбался Маринетт. — У вас в должниках Габриэль Агрест, чего желаете? — чопорно спрашивает он, едва не поклонившись. — Желаю, чтобы вы прошли за мной в номер, — смеется еще более смущенная Маринетт и показывает рукой на дверь в другую часть их дома. Она понимает его желание отплатить ей чем-то за добро, но так привыкла помогать людям, что это не кажется ей необходимым. — Правда, это не обязательно. Я не жду от вас ничего, ведь… разве не так поступают люди? Просто делают хорошие вещи, чтобы уравновесить плохие. Немного волшебства в мире, совершенно его лишенном, и все такое, — Маринетт открывает дверь и чуть склоняется, показывая, что Габриэль может пройти внутрь. — В общем, единственный ваш долг сейчас — поверить мне. — Что ж, пожалуй, так и поступлю, — соглашается Габриэль, послушно заходя внутрь. И Маринетт заходит следом, не уверенная, что все еще может спокойно дышать. Она приносит ему чай и наскоро готовит ужин, а он моет посуду, она убирает продукты в холодильник, а он раскладывает кухонные полотенца, оставшиеся после готовки — Маринетт чувствует себя так, будто они знакомы всю жизнь. Телевизор не работает, когда они садятся в гостиной, и они не включают свет, оставляя лишь чуть приглушенный в коридоре, и в итоге оказывается так, что они говорят всю ночь. Маринетт рассказывает ему абсолютно все, не чувствуя никакой неловкости ко второму часу диалога, когда разговор их становится почти бессмысленным. Единственное, что она понимает, когда они прощаются рано утром, в тумане и сырости улицы, на пороге пекарни, что она понимает, в чем разница между обычной привязанностью и отношениями соулмейтов.

***

На следующий день он не приходит. И на следующий после него. Маринетт настолько это расстраивает, что она не знает, куда себя деть. Ей стоило бы быть умнее и попросить у него номер. Ей не нужно было так просто его отпускать. До этого она понятия не имела, что может по кому-то так скучать. Посетителей как не было, так и нет — за окном постоянная стихия, будто вознамерившаяся смыть их булочную, — так что Маринетт проводит эти дни, не имея даже возможности отвлечься и просто ожидая каждое мгновение, что он войдет в дверь. Габриэль приходит поздно вечером второго дня. Маринетт, уже потерявшая надежду, удивленно вскидывает голову от скетчбука, и смотрит в улыбающееся лицо Габриэля, неловко замершего в нескольких шагах от двери, будто Маринетт могла его прогнать. — Не очень-то вы торопились, — шутливо говорит Маринетт, губы которой тоже растягиваются в улыбке. — А что, если бы домик Элли унес этот ураган? — Пришлось бы идти по дороге из желтого кирпича, чтобы его найти, — со смешком отвечает Габриэль, почти привычным движением стягивая пальто. — Я не знал, что вам принести: и кофе, и сладости у вас под рукой, к тому же, у вас самая лучшая пекарня в Париже, так что мне пришлось остановить выбор на цветах. — И где они? — заинтересованно спрашивает Маринетт, оглядывая его со стороны. — К сожалению, их все-таки смыло, едва не вместе со мной, но, — он приоткрывает пиджак и достает один маленький бутон из внутреннего кармана. — Этот малыш выжил. Как думаете, можно ещё из него что-нибудь вырастить? У него, вроде как, даже есть шансы. Маринетт смотрит на бутон с нескрываемым восторгом. Затем на Габриэля и снова на бутон, не зная, за что зацепиться прежде всего. Она торопливо откладывает скетчбук на стойку и обходит ее, направляясь к Габриэлю — останавливается в нескольких шагах, неловко случайно ударяясь носком о пятку, и протягивает руку, почти сразу одергивая назад. Габриэль смеется, тихо и спокойно, в противовес ее быстрым движениям. — Это так… У м-меня наверху растут цветы, летом я усаживаю ими балкон, но сейчас они занимают все пространство моей комнаты, — зачем-то говорит Маринетт, теряясь окончательно, когда Габриэль делает шаг к ней и вкладывает в ее руку бутон, прохладный и влажный. Он скользит горячими пальцами по ее руке прежде, чем отпустить, и склоняет голову. — Красиво, должно быть. — Хотите взглянуть? — спрашивает Маринетт, и тут же мысленно задается вопросом, а не сошла ли она, часом, с ума. — Я все равно должна попробовать соорудить для цветка место, где он сможет пустить корни… — Я не очень разбираюсь в цветах, — со смехом признается Габриэль. — Но мне действительно интересно посмотреть, получится ли у вас спасти его. Потому что, очевидно, мне не удалось. Я куплю вам еще цветов, когда не будет такой погоды. — Вы собираетесь заходить еще? — спрашивает Маринетт со слабой улыбкой, стараясь не показать, как сильно будет рада положительному ответу, и, заставив совесть спрятаться подальше, переворачивает на двери табличку «открыто» и закрывает дверь на ключ. Со стороны Габриэля это, наверное, выглядит так, будто она запирает его в этом доме, как какая-нибудь ведьма в лесу. Маринетт фыркает своим мыслям, потому что даже в ее голове это звучит нелепо, и поворачивается к Габриэлю, который неспешно проходит к прилавку, с интересом разглядывая ассортимент. — Если вы позволите, — мягко говорит он, склоняясь с абсолютно ровной спиной и приподнимая очки, чтобы разглядеть надписи. — Есть, правда, большая вероятность, что к концу месяца я перестану влезать в свои костюмы. — Повод придумать новые, — смеется Маринетт, но тут же замолкает, потому что ее взгляд натыкается на порывисто брошенный скетчбук, оставшийся на самом виду. — Ну, или я могу вас не кормить. Какой вариант лучше? — Я дизайнер, придумывать новые костюмы — моя работа, — довольно скромно отвечает Габриэль, и Маринетт с довольным видом проходит мимо него. — В таком случае, посадим наш бутон, а потом вы позволите угостить вас чаем? — Не было бы преувеличением сказать, что именно на это я и надеялся, — говорит Габриэль, пока Маринетт, убрав со стойки скетчбук в один из шкафов со всяким барахлом, снимает фартук. — Только об этом и мечтали последние два дня? — шутит Маринетт, ожидающе поворачиваясь к нему, потому что после позапрошлого дня им вовсе не обязательно сидеть в кафе, когда можно было расположиться удобнее на диване в гостиной. — Откуда вы знаете? — внезапно очень серьезно говорит Габриэль и проводит рукой по волосам. Как Маринетт уже успела заметить, он делает так, когда смущается, и это кажется ей таким милым, что мысленно она расплывается в одну большую лужу. — У вас есть суперспособности? — Да, я супергероиня, между прочим, Леди Удача, потому что мне повезло, что в мою пекарню уже второй раз подряд заходит такой красивый мужчина, — Маринетт говорит быстрее, чем думает. И думает, что ей, наверное, вообще не стоило говорить. Никогда. И рождаться, желательно, тоже. От стыда хочется залезть на ближайшую стенку и побиться о неё головой, но Маринетт только оборачивается, замирая на середине лестницы, ведущей в свою комнату, и неловко улыбается: — Вы не подумайте, я не это имела в виду, точнее, именно это и не то чтобы я не считала вас привлекательным, просто я… Я-я просто молча поднимусь в свою комнату, — заканчивает она, показывая пальцем на люк, уже начинает разворачиваться в его сторону, но снова смотрит на Габриэля, несколько секунд тупо пялится на него и наконец окончательно разворачивается, опуская все ещё поднятую руку и торопливо входя в комнату. Интересно, может она утопиться в графине? — Вы первая после всех этих журналистов, кто признает существование у меня красоты, — говорит Габриэль, выбираясь следом за Маринетт таким изящным движением, что она, засмотревшись, едва не сносит ногой монстеру и летит назад, если бы не твердые руки, вовремя перехватившие ее запястья. — Я уж начал думать, что это какая-то мировая издевка, — он захлопывает люк ногой и выпускает ее руки, опомнившись. Маринетт чувствует, как у нее горит лицо. — Просто ни у кого не хватает смелости, — она пожимает плечами и начинает бродить по комнате, пытаясь понять, что ей нужно сделать и зачем они вообще сюда пришли. Чай, кровать, утопление в графине… Ах да, бутон! — Я такой страшный? — он приподнимает брови и смотрит на Маринетт с очаровательной улыбкой. — Нет, что вы, скорее тогда всем остальным хватает мозгов, чтобы вовремя прикрыть рот, — она останавливается, чтобы перевести дыхание и напомнить себе, что она не мышка, загнанная в угол, и поправляет волосы. — Мне вот не хватает. — Не будьте так строги к себе, мне нравится ваша откровенность, — Габриэль вдруг чуть слышно хлопает в ладоши. — Итак, я готов покопаться в земле. Куда сажать бутон? — Если честно, я вовсе не уверена, что он прорастет, — Маринетт осторожно разжимает пальцы и подносит бутон к лицу. Он все еще очень вкусно пахнет свежестью и травой. Лепестки, робко распахнувшиеся, нежные, как легкое прикосновение, с дрожащими капельками внутри бутона, кажутся столь прекрасными, что Маринетт замирает, завороженно глядя на них. — Но можно попробовать отрезать оставшийся стебель. Как жаль, что остальные унес ураган, он волшебный… — Мне жаль, — тихо говорит Габриэль и делает к ней крошечный шаг. — Я не хотел вас расстраивать. — Что вы, я не расстроена, месье Агрест, — Маринетт поднимает голову и растерянно смотрит ему в глаза, забывая о смущении. — Я вас ждала. — Габриэль, — говорит он чуть слышно. — Зовите меня Габриэль. — Имя у вас тоже красивое, — замечает Маринетт, лукаво покачнувшись, и Габриэль нежно ей улыбается. — Не красивее вашего, Маринетт. Он как будто должен был произносить ее имя, словно был рождён для этого, и Маринетт удивляется, что только-только это заметила. Может, он просто не произносил её имени до этого? Она не помнит. Ей интересно, ощутил ли он тоже самое, когда она произнесла его имя. Она вглядывается в его сияющие внутренним теплом глаза и не может понять. Раньше ей казалось, что своего соулмейта она будет чувствовать на всех уровнях, угадывая даже мысли, как ее родители друг друга, но, видимо, для этого тоже нужно время. — Простите, что не пришел раньше и заставил вас волноваться, — говорит Габриэль и отводит взгляд. — Мне сорок пять, а я впервые с той, которая мне предназначена — это пугает. — Меня немного тоже, но это, знаете, больше, м, — Маринетт почти касается руками своей талии, будто пытаясь показать свои ощущения, и просто взмахивает ими, — приятное волнение. Вы мне уже нравитесь, так что я пока не вижу никакой проблемы. — Вы мне тоже нравитесь, — отвечает Габриэль приятно опустившимся голосом. — Просто хочу сделать все правильно. — Как думаете, родители специально уехали? — неожиданно спрашивает Маринетт, задумчиво смотря куда-то мимо Габриэля, а потом на него. — Ну, то есть, они знали эту дату, так что, видимо, решили предоставить меня судьбе? — Судьба это, видимо, я? — не очень уверенно уточняет Габриэль. — Нет, это тот песик, который по ошибке забежал ко мне утром в тот день, — говорит Маринетт, подавляя смешок, но лицо у Габриэля так вытягивается, что она не решается дальше шутить. — Вы, разумеется. — А вдруг это правда песик? — Габриэль касается своих волос, пропуская пряди через пальцы. — Но тогда что насчет меня, я не встретил ни одного животного, и… — О нет, тише, — Маринетт поддается вперед и по наитию обхватывает его лицо ладонями. — Видимо, не стоит с вами шутить, да? — Не знаю, не уверен, обычно можно, — бормочет Габриэль. — Я буду осторожнее, честно, — смеётся Маринетт, и Габриэль благодарно кивает, положив руки поверх ее и чуть их отстранив. Маринетт не настаивает. Она готова ждать, сколько угодно, если потребуется, и им совершенно некуда торопиться. Габриэль сжимает ее руки, явно не понимая, что с ними делать: убрать окончательно кажется грубым, оставить как есть — совсем неловким. Думает он об этом настолько ярко, что Маринетт чуть ли не слышит его мысли и решает дилемму сама — чуть поворачивает ладони, чтобы сжать его пальцы, и опускает вниз. Все равно неловко. Очень. Но Габриэль не вырывается, а, значит, и она не будет сдаваться. — Нет, вовсе нет, не сдерживайте себя, — поспешно говорит Габриэль. — Я хочу слышать все, что вы захотите мне сказать, — он делает паузу и усмехается. — Вы не чувствуете себя так же глупо, как я, когда мы обращаемся друг к другу на вы, зная, что предназначены судьбой? — Возможно, но я слишком растеряна и слишком много думаю о том, что совсем скоро мы начнем целоваться, так что, наверное, это будет неуместно и пройдет само собой, о боже, что я несу, не слушайте меня, вообще уши закройте, — Маринетт освобождает руку и закрывает ею лицо. Вторую Габриэль упорно не выпускает из своих пальцев, не давая ей отстраниться ещё больше. — Теперь ты паникуешь, — мягко говорит Габриэль. Она не видит его лица, но как будто чувствует, что он улыбается, что он смотрит на нее с теплом, с искренней заботой, что он хочет, чтобы все было хорошо, даже если переживает и боится сделать что-то неправильно. Маринетт почти ощущает, будто цифры на ее запястье горят. Ровно там, где он его сжимает, именно та рука — удивительное совпадение. — Но если хочешь, я действительно могу закрыть уши. Или… или поцеловать тебя. — Боже, я очень хочу, но вы сказали, что хотите сделать все правильно, так что просто пусть идёт своим чередом? — неуверенно спрашивает она, окончательно смутившись, и Габриэль, приподняв ту ее руку, которую до сих пор сжимает, целует её пальцы. — Все еще на вы? — Габриэль не убирает ее пальцев от своего лица, коротко и как-то очень болезненно прикрывая глаза. Маринетт смотрит на него завороженно, неловко кусая губы, желающие только одного — чтобы их коснулся его поцелуй. Но она не требует, не просит, не может сделать этого, потому что могла бы сама поддаться вперёд и поцеловать его. Но что-то его останавливает и она не хочет пугать его. — Прости, мне очень непривычно, — Маринетт улыбается, поднимает упавший бутон и мягко освобождает свою руку, ощущая себя потерянной без его прикосновений. — Раз… раз мы не станем ничего делать, — Маринетт снова густо краснеет, — сейчас я поставлю черенок в воду и устрою небольшое свидание. Ну, знаете, чтобы все было правильно. — Не обижайся на меня, Маринетт, — беспомощно говорит Габриэль, и она улавливает в его голосе нотки отчаяния. — Я ждал этого момента куда дольше, чем ты. — Я нисколько не обижена, — почти подскакивает она и в порыве чувств сокращает расстояние между ними обратно, крепко его обнимая за талию и прижимаясь щекой к его груди. — Я тоже тебя очень ждала, я просто волнуюсь и боюсь тебе не понравиться… Я, ну, знаешь, я никогда не была особенно популярной или что-то вроде того, так что… — Странно это слышать, — действительно очень удивленным тоном говорит Габриэль, обнимая ее в ответ за талию и невесомо касаясь губами волос. — Я имею в виду, когда я вошел, когда я заставил себя это сделать, первое, о чем я подумал, что ты самое прекрасное существо, что я когда-либо видел. — Заставил? Ты что, стоял под дождем и пытался открыть дверь? — смущенная его комплиментом, спрашивает Маринетт, переводя разговор. Габриэль коротко смеется. — О да, я ведь знал, что один человек в этом кафе будет моей судьбой, — Габриэль фыркает ей в волосы и внезапно тихо чихает, явно пытаясь остановить порыв. — Ох, прости… В общем, именно поэтому я с порога начал глупо шутить. Ведь это так нравится женщинам, которые видят меня впервые в жизни, — сарказмом в его голосе можно было бы затопить Париж. — В голове была только одна паническая мысль «заткнись немедленно». — Как удачно, что ты решился, — вздыхает Маринетт, обнимая его крепче. — Это сложнее, чем просто ждать. — Я не думаю, что у нас был какой-то шанс?.. — Габриэль неуверенно хмыкает. — Я имею в виду, если бы я испугался, ты бы вышла, потому что услышала шорох, или что-то такое, мы ведь не можем изменить то, что написано у нас на запястье. — Ну, в любом случае, это ты зашел, — Маринетт поднимает голову, встречаясь с ним глазами, и, улыбнувшись, целует его в линию челюсти. — Так что давай посадим уже бутон и выпьем чаю? — Какая чудесная мысль, — почти шепчет Габриэль с улыбкой, и она выпускает его из объятий. Удивительно, но даже без его прикосновений ей тепло, будто оно остается в ее груди, в глубинах души, словно он обнимает ее изнутри, и это прекрасное чувство. Она садится в свое кресло за стол, а он на стул сбоку, подтянув к себе согнутую в колене ногу и упершись в нее подбородком. Он наблюдает за тем, как она отрезает черенок и подготавливает для него место с невероятной нежностью, будто никогда не видел в своей жизни ничего прекраснее. Маринетт это одновременно смущает и кажется очень правильным. У нее вообще ощущение, будто до этой встречи она не жила, а только пыталась выжить, и теперь все встало на свои места. Все так, как и должно быть, и идет своим чередом. Она рассказывает ему какие-то глупости. О том, как правильно ухаживать за такими цветами. О том, какова вероятность, что он вырастет в розу. О том, как потом черенок нужно будет пересадить в картошку. О том, как она любит возиться с этим, потому что это помогает упорядочить мысли и вдохновляет ее. Он слушает, ловит каждое ее слово. И Маринетт уже второй раз в жизни за несколько дней чувствует себя настолько особенной и важной. Когда она заканчивает и смотрит на него, ей кажется, что время останавливается. У нее все время такое чувство, когда их взгляды соприкасаются. — Как интересно я тебе, конечно, помогаю, — улыбается Габриэль. — Поверь, так будет не во всех наших совместных делах, я не настолько ужасен. — Я рада, что ты тут, — отвечает Маринетт и протягивает ему руку, за которую Габриэль моментально хватается, чуть выпрямляясь. — Какой ты любишь чай? — Без понятия, — совершенно счастливо признается Габриэль и, увидев ее удивлённое лицо, со смешком добавляет: — Видимо, это придется выяснить тебе. — Какой же вы несамостоятельный, оказывается, месье, — ласково журит его она, поднимаясь на ноги. — Ничего без меня не можете узнать. — Наверное, просто не видел в этом смысла, — Габриэль притягивает ее к себе, опустив ногу, и неуверенно опускает ладони на ее талию. Маринетт склоняется и целует его в лоб, долго и нежно. Уютно. Она прикрывает глаза, думая, что если бы умела мурчать, так бы и сделала. — Ведь я так долго жил без надежды, а потом в ожидании, когда жизнь начнется. Так что не осуждай меня. — И не думала. Не бойся меня, — она гладит его по лицу, с нежностью и невыразимой любовью. — Я не могу осуждать тебя. — Просто ты слишком хорошая для меня, — почти шепчет Габриэль, и Маринетт, едва не задрожав от решимости, наклоняется к нему обратно и, положив ладонь на его щеку, целует в губы. Она, честно, не хотела торопить события, но просто стоять вот так и ничего не делать оказалось куда более худшей пыткой, чем она могла себе представить. Она так долго этого ждала, перед кем ей оправдываться? Это её человек, и она имеет право его поцеловать, она мечтала об этом всю свою жизнь. Маринетт даже не шевелит губами, просто прижимаясь к нему почти невинным, простым поцелуем, но даже от этого у неё подгибаются ноги. Она отстраняется, медленно, почти не дыша, но он не позволяет, нежно обхватывает ее за шею сзади и притягивает к себе с тихим всхлипом, с судорожным полувздохом, вновь целуя ее. Целуя медленно, размеренно, чуть приоткрывая ее губы, и Маринетт следует за ним, сначала неуверенно, будто впервые ступает по воде, но затем все правильнее и ловчее, не перехватывая инициативу, а дополняя поцелуй, включаясь в него, становясь с Габриэлем одним целым не только потому, что он этого хочет, но и потому, что она желает этого больше всего на свете. Они отстраняются как-то одновременно, чтобы глотнуть воздуха, и Маринетт тыкается носом в его щеку, почти бездумно ведя им по его скуле, и Габриэль гладит её по шее, обнимая за талию ещё крепче и подставляясь под её ласку. Маринетт едва может дышать в это мгновение, от осознания, что они нашли друг друга, что они действительно есть, сейчас, в этом мгновении, что они предназначены друг другу судьбой, что любить кого-то, оказывается, бывает так легко и естественно — естественнее, чем дышать. Они словно ищут друг друга в каждом столетии, в каждой новой эпохе, и, когда находят, вспоминают все года поисков, пытаясь пережить щемящую тоску и счастье от того, что они наконец снова вместе — Маринетт не верит, не понимает, что в самом деле можно так сильно скучать по человеку, но она очень сильно скучала. — Это восхитительно, — с придыханием шепчет Габриэль, жмурясь, когда она начинает медленно, с удовольствием покрывать поцелуями его лицо. Он чуть дрожит, подставляясь под ее прикосновения, желая все, что она может ему предложить, и она тоже от волнения едва способна стоять на ногах. — Я никогда в жизни не испытывал ничего подобного. — Отличается от поцелуев не с тем человеком? — понимающе спрашивает Маринетт, гладит его волосы, его щеки и шею, приподнимает его лицо, обхватывая снизу под челюстью, и снова целует, коротко и ласково. Он выдыхает и быстро кивает. — Не представляю, каково тебе было. Спасибо, что дождался меня. — Ты невероятная, — со смешком произносит он вдруг и обнимает её ещё крепче, прижимаясь носом к ее шее. — Это тебе спасибо, спасибо за все. Я не понимаю теперь, кем был все это время без тебя. Не думал, что все это возможно, но ты здесь… Возможно, я просто действительно сошел с ума. — Глупый, — с нежностью смеётся Маринетт, закрывая глаза. — Останешься сегодня тоже? — Я бы не хотел больше даже моргать, чтобы не расставаться с тобой даже на секунду, — смеется он ей в ответ, прижимается поцелуем к ее ключице, выше, к шее, подбородку… У него дрожат губы, пока он ее целует. — Останусь, если ты просишь. Уйду, если скажешь. Все, что захочешь, Маринетт, у тебя на все есть право. Он гладит ее по спине, соскальзывая с талии. Нежно, аккуратно, осторожно, без всяких намеков, а у нее трясутся колени от каждого его невинного прикосновения. Конечно, она хочет, чтобы он остался. Она ни за что не сможет его прогнать. Представить, что она вновь останется одна этой холодной ночью, для нее почти за гранью. Его не было два дня с тех пор, как она его узнала. Два дня — это слишком много. — Ты знаешь ответ, — она решается взглянуть на него. — Не только ты сошел с ума. — Я слишком тороплюсь, прости, я хотел, чтобы все было правильно, просто я… — Габриэль бормочет, сильнее опуская голову. — Мне кажется, будто я не могу без тебя больше и пары часов. — Не уходи, — Маринетт улыбается ему, спокойно и нежно. — И ты не торопишься, все в порядке. Даже можно чуть ускориться, если тебя интересует. — Ускориться? — он так трогательно смотрит на нее, что она не может не умилиться. Маринетт не чувствует ни разницу в возрасте, ни разницу в опыте — сейчас они на одной ступени, одинаково неподготовленные, и в равной степени не знают, что правильно, а что — нет. Но чувствует себя Маринетт удивительно спокойно, если не считать приятного волнения и жара в груди от каждого его прикосновения. — Да, поцеловать меня еще раз, например, — она наклоняется и без спроса втягивает его в новый поцелуй, с удовольствием выдыхая, когда он отвечает, поспешно и порывисто, будто она может куда-то исчезнуть прямо у него из рук. — Все правильно, Габриэль, все, что мы делаем конкретно сейчас, для нас, это правильно, — говорит она, когда они отстраняются, глядя друг другу в глаза. — Нельзя слишком поторопиться, ожидая чего-то двадцать пять лет. К тому же, я с тобой мысленно пару раз ходила на свидания, можно засчитать. Он смеется. Смеется так приятно и искренне, как она никогда не слышала, чтобы кто-то смеялся — так, что все внутри неё трепещет и переворачивается. — Хорошо, — произносит он с широкой улыбкой. — Чувствую себя подростком, прости. Буду целовать тебя, пока ты не скажешь остановиться, — он тянется к ней, и Маринетт охотно склоняясь и раскрывая губы навстречу поцелую. — Ну давай проверим, кто кого попросит остановиться, — выдыхает Маринетт ему в губы и, не расцепляя объятий, делает шаг назад, заставляя его подняться со стула. Габриэль смотрит на нее растерянно, но она лишь отступает к софе и садится, притягивая его к себе. — Здесь удобнее заставить тебя просить пощады. — Уже готов сдаться тебе, — говорит Габриэль, обнимает ее снова, целует в скулу, в щеку, в нос, в уголок растянутых в улыбке губ — целует много раз, пока она не останавливает его, не перехватывает его губы, вновь втягивая его в глубокий, чувственный поцелуй, от которого у нее мурашки бегут по коже. — Ну, ты и так мой, — вздыхает Маринетт и проводит рукой по его бедру сверху вниз, к колену, опираясь о него, чтобы чуть навалиться сверху. Ее все это очень смущает, но она блокирует в своей голове любую неловкость, чтобы ничего не испортить. Он ей нужен, сейчас, весь — и если что-то будет не так, он ее остановит. Габриэль тянет её чуть на себя, глубоко целуя и обхватывая ладонью её шею сзади, и Маринетт, упираясь ладонью в его плечо, садится ему на колени, с внутренним удовольствием отмечая, что у него практически моментально сбивается дыхание. Она не разрывает поцелуя, проводит ладонью под воротом его рубашки, гладит шею и запускает пальцы в волосы на затылке. Он тяжело дышит, сбиваясь с ритма, и Маринетт сама перехватывает инициативу, едва не дрожа от мысли, что вызывает в нем такую реакцию одними прикосновениями. Стоит ей прекратить его целовать, как Габриэль закидывает голову назад, навстречу ее ласкающим затылок пальцам, и закрывает глаза. Она целует его в шею, прикусывая губами кожу. Опускается ниже, проводит носом по линии ворота его рубашки, а затем касается другой рукой отворота его пиджака, чуть потянув его в сторону. — Ты можешь его снять? — дрогнувшим голосом просит Маринетт. Они встречаются взглядами. У Габриэля такой вид, будто он не понимает, что она от него хочет, поэтому она поясняет: — Тебе ведь не очень удобно в нем, я же вижу. — Хорошо, — бесцветным голосом соглашается Габриэль, покорно начиная стягивать пиджак, и откладывает его чуть в сторону. — Хорошо, — эхом повторяет Маринетт и проводит ладонями по его плечам, коротко улыбаясь в ответ на затуманенный взгляд, который он на нее бросает. — Так намного лучше, правда? — она снова проводит по его шее пальцами и расстегивает несколько пуговиц у ворота, прислушиваясь к его тяжелому дыханию. Она склоняется, успокаивающе целует его, но он хватается за нее еще крепче, углубляя поцелуй с таким отчаянием, будто просто не знает, что еще ему сделать. Маринетт гладит его ключицы, плечи, грудь, едва способная вдохнуть от охватившего ее жара, и, в конце концов, разрывает поцелуй, утыкаясь лбом в его шею и чуть дрожа. — Прости, — отчего-то очень виновато бормочет он, поглаживая ее по спине. — Можно остановиться, если хочешь. — А ты хочешь? — Я не знаю, — признается он сорвавшимся голосом. — Мне страшно оттолкнуть тебя. — Все хорошо, — говорит она, приподнимает голову и целует его в подбородок, все еще так явственно ощущая его волнение, его желание, его страх, что у нее снова спирает дыхание. Она не знает, что ей делать, но и он, кажется, тоже. — Не бойся, мы не будем делать ничего, что ты не хочешь, и, я обещаю, что не обижусь и что ты не оттолкнешь меня отказом. — У меня ноги сводит от того, как я хочу, — говорит он, почти обрывая ее, и крепче обнимает ее, чтобы поцеловать. Габриэль находит ее губы, почти не открывая глаз, и целует, целует, отчаянно поглаживая ее по спине и ногам, касаясь везде, где придется, не способный остановиться. Он чуть сводит ноги в коленях, когда Маринетт прижимается ближе, и резко выдыхает, стоит только ее руке скользнуть по его груди. Маринетт собирает всю свою решимость и гладит его через тонкую ткань рубашки, наслаждаясь каждым мгновением его реакции, потому что он чуть прогибается в спине ей навстречу и закидывает назад голову. — И я хочу, — шепчет Маринетт, прихватывает губами нежную кожу под подбородком и чуть ее оттягивая. Габриэль беспомощно выдыхает. — Я очень хочу, ты просто восхитительный. И я так долго ждала этой возможности… пожалуйста, давай сделаем это сегодня. Он смотрит на нее затуманенным, беспокойным взором, почти с мольбой, — она видит, как сильно ему это нужно, она чувствует это под своим бедром, и знает, что единственное, что его останавливает, это страх сделать что-то не так. Маринетт не представляет, каково ему сейчас. Наверняка за эти двадцать пять лет он много чего себе придумал, у него есть свои представления о том, как это все должно быть, свои сомнения, негативный опыт, которого она была лишена, потому что не стала пытаться строить отношения не с соулмейтом. — Остановимся, как только ты скажешь… — Или ты, — обрывает она его, касаясь губами его горящих щек. Ей нравится его смущение. Так она хотя бы не чувствует себя слишком наивной и неопытной для него. — Не надо делать то, чего не хочешь только потому, что хочу я. — Это достаточно просто, потому что я хочу всего с тобой, — Габриэль гладит ее по волосам, осторожно массирует ее затылок, так явно наслаждаясь каждым прикосновением, что Маринетт замирает, глядя на него с щемящей нежностью. Она целует его в уголок приоткрытых губ. Она желает запомнить каждое мгновение, ведь больше у них никогда не будет первого раза. Они будут узнавать друг друга, делать множество вещей впервые, любить сильнее и глубже, чем в этот день, но впервые обниматься, впервые целовать жаждущие губы, впервые раздевать друг друга и изучать незнакомые тела они могут только сейчас, в этот миг. — Как ты представлял себе этот момент? — тихо спрашивает Маринетт, когда Габриэль опускает ладони ей на поясницу и смотрит ей в глаза. Он нежно ей улыбается, открыто и искренне глядя снизу вверх. Она пересаживается немного иначе, лицом к нему, расставив ноги по обе стороны от его бедер, и опускает ладони на его плечи. — Представлял много разных вариантов, — Габриэль чуть отстраняется, потому что Маринетт начинает неспешно расстегивать его рубашку. Каждый раз, когда ее пальцы касаются обнаженной кожи, он чуть вздрагивает. — Мой любимый — будто мы начинаем целоваться на балконе, я подхватываю тебя на руки, несу в комнату… она почему-то почти пустая, только огромный матрас в углу и огоньки, и свет такой нежный, как твоя кожа. Как мы опускаемся, гладим друг друга, прижимаемся, м-мы… — он крепко сжимает пальцы на ее бедрах, судорожно пытаясь успокоить дрожь, потому что Маринетт касается губами его груди. — Продолжай, пожалуйста, — шепчет Маринетт, целуя его, прислушиваясь к порывистым вздохам, как к самой прекрасной музыке. Его хриплый голос, его трепет, с которым он рассказывает о своих фантазия проникает в самые тайные ее глубины, наполняя горячими судорогами низ живота. — Ты гладишь меня по шее и плечам, целуешь мое лицо, говоришь, как долго ты меня ждала, — поспешно говорит он, и Маринетт повторяет за его рассказом, нежно касаясь его кожи. — Д-да, и… ты откидываешь голову назад, я целую тебя, — она идет за его голосом, прерывающимся, когда Габриэль склоняется к ее губам. Маринетт тихо стонет ему в губы, когда прохладная ладонь опускается на ее поясницу, и чуть прогибается, прижимаясь ближе. — А еще? — Маринетт чуть сдвигается, снова целует его грудь, немного дрожащую на каждом вздохе, касается сосков по очереди языком и зубами, исследуя его реакции, впитывая в себя его желания и порывы. — Мне стыдно, — вздыхает Габриэль, подхватывает ее и бережно опускает спиной на софу. Маринетт сжимает ногами его талию, еще шире раздвигая ноги, и коротко стонет, когда он прикусывает губами кожу на ее шее. Она просит его не стыдиться, говорит, что это самое прекрасное, что она слышала, умоляет не останавливаться, шепчет ему на ухо, какой он хороший, как сильно она этого хочет, как долго она его ждала, и он сдается, упираясь лбом в ее шею и запуская руки под ее футболку. — Ну, я… целую твою грудь, очень долго, а потом я всегда спускаюсь ниже и опускаю голову между твоих ног, — он задыхается от желания и смущения, и Маринетт жмурится, выгибаясь ему навстречу, потираясь о его живот, почти лишившись всякого стыда, потому что он так явно бредит ей, что у нее голова идет кругом. Она приподнимается, стягивает через голову футболку и с нетерпением ждет, пока Габриэль дрожащими пальцами расстегнет ее лифчик. Они оба почти задыхаются от охватившего их чувства нереальности, от возбуждения и ожидания, от любви и понимания, что все, о чем они мечтали, сбывается прямо здесь и прямо сейчас. Он прикасается губами к ее груди — она снимает с него рубашку. Он целует каждый миллиметр ее кожи, долго, почти невыносимо, заставляя просить — она гладит его по спине и шее, срывая с губ порывистые вздохи. Он раздвигает ее губы языком, проталкиваясь внутрь — она расстегивает его брюки. Они становятся почти единым целым, раздевая друг друга полностью. Маринетт чувствует себя наконец на своем месте. Габриэль спускается по ее телу вниз, вызывая невероятную, яркую дрожь. Она хватается за его волосы, когда он проводит между ее ног носом. Такого она никогда еще не испытывала. Она чувствует его горячее дыхание, прикосновение его губ, языка, и в ее голове вспыхивают сигнальные огни. Маринетт дрожит всем телом, поднимая бедра, прижимая его голову к себе, даже не задумываясь, что делает — Габриэль стонет, вибрацией отдаваясь в глубине ее податливого тела, что-то говорит, почти не отрываясь от нее, но Маринетт ничего не понимает, ничего не слышит, способная только выстанывать его имя. Он увеличивает темп, он погружается в нее полностью, позволяя ей управлять собой, позволяя ей все — и она делает это в незнакомом полубреду, столь возбужденная, что не может думать ни о чем другом, кроме его языка и губ, и рук на ее груди, порывисто ласкающих и сжимающих. Ее окутывает глубокий, резкий оргазм, и она выгибается, окунаясь в него, как в омут. Одна она никогда ничего такого не чувствовала. Это больше, чем удовольствие — ей кажется, что весь мир принадлежит ей. — Все, все… — шепчет она, крепче сжимая пальцы на его волосах и чуть оттягивая от себя, потому что прикосновения его становятся для нее почти болезненными. Габриэль жмурится, вытирает лицо рукой и поднимается выше, опуская голову на ее грудь. Они оба тяжело дышат. — Габриэль? — зовет она его, когда колотящееся в груди сердце чуть успокаивается. Он нечленораздельно отзывается и вздрагивает, когда ее руки опускаются на его плечи. — Ты ведь… ты ведь еще не?.. Это ужасно неловко. Маринетт смущается, когда он приподнимает голову и качает головой, кусая губы в слишком явной попытке успокоиться. Она делает глубокий вздох прежде, чем чуть приподняться, прикасаясь коленом между его ног. На коже остается горячая влага. Габриэль сжимает пальцы на ее бедре, шумно втягивая носом воздух. — Тогда я сейчас покажу тебе, о чем мечтала я, — нервно улыбается Маринетт, переворачиваясь и заставляя его опуститься боком. Она чуть сильнее надавливает на его грудь, вынуждая прижаться к спинке софы плечом и сильнее завалиться на спину, и медленно опускается по его телу рукой, с большим усердием лаская там, где, как она уже выяснила, ему нравится больше всего. Она целует его в губы, одновременно с этим набираясь смелости и сжимая пальцы на его плоти. Габриэль крепко закрывает глаза, толкаясь ей в кулак, но Маринетт чуть останавливается, изучая его со стыдливым интересом. Она целует его, и продолжает гладить, прислушивается к его реакциям, вздохам, стонам каждый раз, когда пальцы проходят по особенно чувствительным местам. Маринетт не понимает, что именно чувствует, но ей нравится ощущение, которое рождает в ней его отзывчивость. Ей нравится гладить его, доставлять удовольствие, ее это возбуждает, делает счастливой. Ей нравится его несдержанность, его внезапные толчки, всхлипы и просьбы — он открывается ей, должно быть, как никогда и никому прежде, потому что и она сама больше ни с кем не была такой настоящей. Поддавшись на просьбы, Маринетт обхватывает его пальцами, крепко и уже почти уверенно, привыкнув к этому ощущению, и начинает двигать рукой, чутко прислушиваясь к тому, как он мимолетно направляет ее бедрами. Она пытается целовать его, пытается поймать его губы, но всякий раз сбивается с ритма, и в итоге просто утыкается губами в его шею, ускоряясь все сильнее, пока Габриэль не вздрагивает, шумно вдыхая, и со стоном не изливается на ее пальцы. Это тоже совершенно невероятное, новое ощущение. Она чуть замедляется, с интересом ожидая, когда толчки закончатся, и проводит большим пальцем по головке, стирая липкую влагу. — Спасибо, — выдыхает Габриэль, и Маринетт приподнимает голову, целуя его приоткрытые прохладные губы. Он закрывает глаза, мучительно долго вздыхая. Она понимает его чувства. Ей тоже кажется, будто из глаз от счастья сейчас брызнут слезы. — Все хорошо? Прости, я просто… — Ох, боже, — Маринетт хрипло смеется, приподнимаясь на локте, и он неохотно открывает глаза. — Функция «винить себя во всем подряд» не выключается даже в таком положении, да? Я ведь хотела этого, и все прошло просто замечательно. — Теперь нам точно нужен крокенбуш на свадьбу, — неуверенно улыбается он, и Маринетт снова, не удержавшись, смеется. — Какой ты старомодный, — она опускает ладонь на его щеку и ласково гладит. — Это все не так важно, потому что мы соулмейты, ты и я — мы созданы друг для друга.

***