Подорожная

— Хуан. Голос прозвучал совсем негромко, но Дик вздрогнул, борясь с желанием обернуться через плечо. Он замер, споткнувшись на полушаге; остановился и Хуан, поворачиваясь к крыльцу, и Дик боковым зрением скорее угадал, нежели разглядел быстрый и глубокий поклон. Кэналлийцы, полукольцом окружавшие карету, теперь тоже как один смотрели Дику за спину. Дверца уже была распахнута — внутри было темно, снаружи ничего не удавалось разглядеть. Если там и имелись какие-то пыточные приспособления, вроде железных крюков или колодок, для усмирения особо неугодных герцогу Алва преступников — Дику предстояло об этом узнать, лишь оказавшись в карете. Кэналлийцы молчали, ожидая приказа своего герцога, а он, видимо, вовсе не намеревался облегчить Дику ожидание хоть какой-то определённостью. Во дворе было тихо, только ветер изредка шуршал, развевая полы плащей. От утренней прохлады у Дика на шее высыпали мурашки, а теперь ими покрылось, кажется, всё застывшее, ноющее от напряжения тело — словно предчувствуя холодное острое прикосновение кончика шпаги меж лопаток. Нет, Алва не станет бить в спину. Алва не таков… а разве Окделл таков, чтобы подавать своему эру отравленное вино? Яд — оружие змеи, однако теперь он и у вепря капает с клыков. И кто сказал, что Алва не захочет отплатить равным за равное? А если отплатит — кто его осудит? Что-то мелькнуло в смуглых лицах, в пустых тёмных глазах — видимо, Алва жестом отдал приказ. Ричард развернул плечи, пытаясь всё-таки удержаться, не оглянуться. Оглядываются трусы, а он не боится, он не… Хуан опять подошёл, в пальцах сверкнуло что-то острое. Ричард сглотнул. Алва передумал отправлять его на каторгу или продавать в рабство, Алва хочет, чтобы герцога Окделла зарезали у него на дворе, как… прости Создатель, как свинью? Ричард дёрнулся, пытаясь не то увернуться, не то отразить удар связанными руками, и кинжал чиркнул под ними, рассекая верёвку. Ричард растерянно уставился на свои руки — распухшие, с красными бороздами вокруг запястий. Свободные. — Герцог Окделл. На сей раз обращались именно к нему, и он не мог не обернуться. Алва стоял на ступеньках, одетый так, будто собирался ко двору, но передумал и не окончил туалет — чёрные высокие сапоги, тёмно-синие штаны из тонкого сукна, белая рубашка с кружевным воротом, распахнутым на груди. Лицо словно бы похудело, осунулось, ещё заметнее стал контраст белой кожи и угольно-чёрных волос, небрежно зачёсанных назад. Под глазами залегли тени, скулы заострились. Узкая ладонь накрывала столбик перил, словно искала опору, словно герцогу Алве нелегко было стоять на ногах. — Слушаю монсеньора, — хрипло отозвался Ричард. Голос не хотел поддаваться. — Перед тем, как вы покинете мой дом, — медленно, с расстановкой произнёс Алва, — я, пожалуй, отниму у вас несколько минут. Будьте добры подняться сюда. Ричард повиновался не сразу. Сделал шаг, другой по направлению к крыльцу, зашагал быстрее. Алва коротко взмахнул рукой — должно быть, отсылая Хуана и его подручных. Ричард не смотрел, куда они ушли, он поднимался по ступеням и на ходу разминал ладони, с каждой минутой болевшие всё сильнее. Рокэ Алва шагнул вверх, под высокий каменный навес. Там было темнее, рассвет едва позволял разглядеть выражение лица, бросал на бледные скулы слабые золотисто-розовые отсветы. Одолев последнюю ступеньку, Дик по привычке наклонил голову, отдавая дань почтения эру. Выпрямился, встречаясь с пристальным взглядом, который Дику почти никогда не удавалось прочитать. Дик ждал, что Алва скажет что-нибудь. Объявит наконец своё решение — или проронит что-то презрительное. Но Алва просто стоял, слегка откинувшись назад, опираясь локтем и бедром о высокий каменный парапет, и рассматривал Дика отстранённо, будто занятную гравюру в труде почтенного съентифика. Наверное, Дику действительно следовало заговорить первым — во всяком случае, ждать он больше не мог. — Я виноват, монсеньор, — выдохнул он. — То, что я совершил, не подобает Человеку Чести, герцогу Окделлу, и… и… это было подло, мне следовало попытаться убить вас на дуэли, а не… не так… — Вы мне сейчас не сообщили ничего нового, юноша, — скучающе отозвался Алва, и Дик смешался окончательно. К щекам прилила кровь, пальцы вцепились в рукав колета, сминая ткань. Синие глаза слегка прищурились, Алва усмехнулся: — Если красноречие покинуло вас, можете послать в библиотеку за томом Дидериха. Цветистых фраз на такой случай у него наверняка найдётся в избытке. — Эр Рокэ! — Дика словно ужалило, слова вырвались прежде, чем он успел подумать. — Перестаньте уже надо мной издеваться! Вы меня убьёте, или ещё как-то от меня избавитесь — всё равно, вы меня больше не увидите, так выслушайте хотя бы сейчас! Чёрные брови приподнялись. — Издеваться? Мне казалось, я ещё даже не начинал. Но — будь по-вашему. Говорите, если вам есть что сказать. Дик помолчал, одновременно пытаясь собраться с мыслями и не забывать дышать ровно, глубоко, чтобы голос не подвёл. — Я поступил подло, — ещё раз повторил он. — Но вы не умерли, монсеньор, и я… Я — что? — спросил внутренний голос, по интонации до отвращения похожий на голос Ворона. Рад, что не умерли? Ложь. Пока Рокэ Алва жив, жизнь Катарины Ариго в опасности. Так страшно за неё. Так стыдно её подвести. Так что же — не рад? Ещё одна ложь. Аккуратная, чистая, правильная. Попробуйте, герцог Окделл, докажите себе, что у вас с плеч не свалилась скала, когда вы сейчас увидели на ступеньках вашего кровного врага — живым. Дик с досады стиснул пальцы так, что они хрустнули. Алва смотрел на него иронически, не торопясь оборвать так и не начавшуюся речь, и под этим взглядом лоб и щёки Дика горели всё сильнее. — Мне жаль, что я так поступил, — скороговоркой выпалил он. — Но я бы сделал опять то же самое. И — это всё я сам. Мне никто не помогал. Клянусь. — Не клянитесь так часто, юноша, — Алва недовольно поморщился, — не то очень скоро вновь запутаетесь в собственных клятвах. Что же, вы высказались? Прекрасно. Словно оттолкнувшись ладонью от камня, он прошёлся взад-вперёд вдоль ограждения. Остановился, поглядывая на Ричарда искоса. — У меня нет привычки менять однажды принятые решения, — тонкие губы тронула усмешка. — Но, когда в деле оказывается замешан кто-то из Окделлов, и привычки, и логика помогают слабо. И потом, я дурно спал последние две ночи, а бессонница порой подкидывает занятные идеи. Изначально я собирался выслать вас из Олларии, передав вам письменные распоряжения, которые следовало бы вскрыть по ту сторону границы. Затем я решил, что вы не нуждаетесь в каких бы то ни было сообщениях, достаточно лишь вернуть вам ваши фамильные вещи. А сегодня… — Алва пожал плечами. — Сегодня ясное утро, и мне всё равно не спится. Вы отправляетесь в Агарис, Окделл. К вашему приятелю Эпинэ и молодому Альдо, которому вы, насколько я понимаю, рвётесь служить. Ричард сглотнул, растерянно взглянул на Алву. Неужели… неужели Ворон его отпускает? Где-то наверняка прячется подвох, жестокая насмешка — чем позже она обнаружится, тем мучительнее будет с ней столкнуться. Ворон, как всегда, читал по его лицу, как в раскрытой книге — и Ворону, без сомнения, было весело. — Не моргайте так, юноша, — вздохнул он. Костяшки пальцев скользнули по лбу, стирая влагу, отбрасывая чёрные пряди. — Среди моих предков были мориски, а не барсы. Я не собираюсь ослепить и оскопить вас на прощание. Ричард резко втянул ноздрями воздух, раскрыл рот — и осекся. У него больше не было права возмущаться оскорбительным насмешкам Алвы. Уж лучше было попробовать хоть что-то прояснить в своей дальнейшей судьбе. — Эр Рокэ, — он прочистил горло, — что я должен буду делать в Агарисе? — Что посчитаете нужным, — безмятежно отозвался Алва. — Хотите — ищите встречи с Альдо, хотите — ступайте послушником в монастырь. Единственный запрет для вас — возвращение в Талиг. Как только вы попытаетесь пересечь границу, вас немедленно арестуют и препроводят в Багерлее в кандалах. — Значит, ссылка, — Ричард наклонил голову. По сравнению с тем, что он успел себе представить, сидя взаперти в кладовой, ссылка вообще не выглядела наказанием. Вот только горло отчего-то всё сильнее распирал горький ком. — При дворе уже известно, что вы отправляетесь за границу, выполняя моё особое поручение, — Алва пожал плечами. — Вам решать, чем вы считаете эту поездку для себя. Особое поручение? Создатель милостивый, неужели Рокэ и впрямь так всем объявил? Значит, о предательстве Ричарда Окделла, о его бесчестье не узнают ни в Надоре, ни в королевском дворце?.. Дика обдало, подхватило волной радости и облегчения — и тут же новой тяжестью навалился стыд. Другие не знают — но сам Дик ведь не забудет, и эр Рокэ не забудет. И сделать с этим ничего было нельзя — только вскинуть подбородок, развернуть плечи. Улыбнуться — кривя губы, через силу. — Монсеньор, а если я и впрямь захочу служить его высочеству принцу Альдо? — Я не сомневаюсь, что захочешь, — Алва вновь оперся локтем о парапет. — Возможно, ему и впрямь нужны именно такие вассалы, как ты. А возможно, тебе будет интересно увидеть его вблизи. Хоть ты и наивен до умопомрачения, но всё же не совсем глуп. В Варасте ты показал, что тебе свойственна наблюдательность — в небольшой степени, но всё же. Пожалуй, мне любопытно, как ты поведёшь себя на чужой территории — там, где некому будет не только вытаскивать тебя из луж, но и толкать в них. Если, конечно, ты сам себя не столкнёшь. — Да, монсеньор, — пробормотал Дик. Алва помедлил, дотронулся пальцами до век, медленно, с силой провёл от переносицы к вискам, словно пытаясь что-то припомнить. А может, его просто мучала головная боль — немудрено, если так, после яда, после двух бессонных ночей… Спрашивать сейчас о его здоровье было бы глупой, неуклюжей насмешкой. — Эр Рокэ, — тихо произнёс Дик. — Вы мне не поверили, а Дорак… он наверняка что-то узнает, у него везде шпионы, и он использует это всё как повод, чтобы мстить своим врагам, ему нет дела до правды… Я действительно сам достал яд, я пытался вас отравить. Вы ведь не накажете невиновных? — У Квентина нет врагов, — Рокэ коротко усмехнулся. — У него есть политические противники — и он избавляется от них весьма эффективно. Убивать людей намного проще, если вас не отвлекают личные счёты — запомните на будущее… Было бы забавно спросить вас, где же вы, в таком случае, достали яд, и послушать ваши неуклюжие попытки на ходу сочинить историю в духе романов о Дворе Висельников. Но я устал, я не в настроении для скверных мистерий, так что скажите мне одно: из-за чего вы хотели меня убить? Дик вздрогнул, его укололо злостью. Зачем об этом спрашивать? Можно подумать, мало было причин!.. Синие глаза блеснули, прищурились совсем по-кошачьи. — Нет, Окделл. Не из-за вашего отца. За него вы бы с радостью попытались продырявить меня на дуэли, но уж точно не избрали бы такой способ лишить меня жизни, который не делает чести ни вам, ни всей вашей фамилии. Дик вдохнул медленно, глубоко. Не делает чести… Позорит — так будет вернее. Если бы отец узнал — осудил бы, проклял? Отвернулся с презрением? А тот ночной разговор, когда отец и другие эории сговаривались убить Алву… отец ведь возражал, говорил, что способ бесчестный… потом согласился… — Так из-за чего же, Ричард? Талигойя? Вам для такого не хватит фанатичной убеждённости. Вы слишком высоко цените земные блага, чтобы положить их на алтарь возвышенной идеи. — Эр Рокэ… — Вы, разумеется, вольны убеждать себя, что это не так, — усмехнулся Алва. — А я, помнится, уже говорил вам: жизнь хороша и никакие фанаберии не стоят того, чтобы с ней расстаться. Итак, юноша? Причина? Синие глаза смотрели всё так же пронзительно, и Дик не мог отвести взгляд. Да что ему теперь, собственно, было терять? Может, напротив — если Ворон не всё знал о планах своего союзника, он что-то предпримет, не даст их воплотить? Слабая надежда — но, не сумев никого уберечь сам, Дик готов был цепляться за соломинку. — Дорак составил список. Осенью он убьёт Людей Чести… там много имён из самых древних родов, — Дик с усилием перевёл дыхание. — Эти люди ни в чём не виноваты. Рокэ негромко хмыкнул. Отвёл ладони назад, слегка подтянулся, почти усаживаясь на парапет, расслабленно качнул ногой. — И каким же образом вы ознакомились с оным списком, юноша? Квентин показал вам его за чашечкой шадди? Или вы полагаете, что он обрёл трогательную привычку разбрасывать документы там, где их может подобрать какой-нибудь любопытствующий ызарг? — Но… не существует ведь абсолютно надёжных тайников, монсеньор. — Браво, юноша. Именно поэтому все так или иначе компрометирующие его планы Квентин, как и любой более-менее разумный человек, держит в голове, пока не пришло время действовать. Когда, вы говорите, он намерен приняться за убийства? Осенью? За рёбрами что-то больно, тревожно сжалось. То, что говорил Ворон, звучало убедительно, но наверняка в его словах была какая-то ошибка или уловка. Ведь эр Август прямо сказал — список составлен Дораком… не мог же эр Август… — Но мы отвлеклись, юноша. Вы говорите, что мой добрый приятель Квентин Дорак замыслил убить Людей Чести — а моя смерть, очевидно, должна была этому как-то помешать. Мне интересно: с кем из этих господ вы успели сблизиться настолько, что на его жизнь готовы были обменять и мою, и свою, и все ваши наивные представления о благородстве и рыцарстве в придачу? Дик растерянно моргнул, вглядываясь в лицо Рокэ. Сейчас оно казалось расслабленным, почти безмятежным. — Не хотите отвечать, Ричард? И не нужно. Причина у вашего поступка только одна. И знаете, что удивительнее всего? Я смеялся над вашей недальновидностью — а ведь я был и старше, и опытнее вас, когда попался на ту же приманку. — Эр Рокэ, — Дик нахмурился, — я не понимаю, о чём вы. — Вы не знаете частностей, — отмахнулся Рокэ, — но мысль мою вы уловили. Я говорю о влюблённости. В сочетании с юным возрастом она даёт поразительный эффект — посильнее, чем касера на голодный желудок. Влюблённый предаст, украдёт, подставится под пулю или шпагу. А если выживет, через полгода ему станет ясно, что его маленькое приключение не стоит и пары суанов. Дик вздрогнул. Алва намекал на королеву, и он не мог, не имел никакого права чернить её имя. Но — он ведь говорил и о себе. Создатель, да неужели Ворон мог когда-то любить всерьёз? Но если да, если с ним дурно обошлись, с гордым, вспыльчивым Вороном, готовым поставить на кон всю свою жизнь ради победы… Не потому ли он так насмешливо и грубо отзывался о королеве? Её Величество — благороднейшая из женщин, а если Ворона когда-то жестоко обманули, ему, конечно, трудно поверить, что женщины способны не только на предательство, что на свете существуют и такие, как Катари… Значит, Ворон вовсе не хочет её мучить, ему просто тяжело открыться ей! Облегчение, охватившее Дика от этой мысли, изумило его самого и, должно быть, отразилось на его лице — Алва недоумевающе свёл брови: — Что творится у вас в голове, юноша? То вы сжимаете зубы, то смотрите так, будто вознеслись в Рассвет при жизни. — Ничего, эр Рокэ, — Дик отвёл взгляд. — Я размышлял о том, что вы сейчас сказали. — О моей неудаче в любви? — Алва широко ухмыльнулся. — Занятная история, весьма поучительная — пожалуй, её можно было бы вставить в какое-нибудь эсператистское наставление для юных умов. Словом, Окделл, я прекрасно понимаю, почему между моей жизнью и жизнью Катарины Ариго вы выбрали не мою. Я, в отличие от неё, предпочитаю злые взгляды страстным вздохам. Хотя… в данном случае я готов признать, что поставил не на ту карту. — Эр Рокэ… — Не понимаете, — Ворон утвердительно кивнул. — Что ж, и прекрасно. Отправляйтесь в Агарис. Советовать не наделать глупостей, опять же, не буду — всё равно наделаете. Разве что, может, в другой раз не так сильно продешевите, выбирая, кому бы вручить своё сердце. — Не надо, — глухо проговорил Дик, чувствуя, как внутри опять начинает закипать злость. — Это вам нравится издеваться, никому не верить, не позволять себе любить. Я так не могу и не хочу. Щёки вновь ошпарило стыдом: ему ли после того, что он сделал, обвинять Ворона! Рокэ негромко рассмеялся, покачал головой. — Приятно, когда «не могу» и «не хочу» совпадают. Знаете, юноша, как бы я поступил, если бы до сих пор рассуждал так, как вы? Увёз бы вас в Фельп, на войну. Там до вас не дотянется кардинал, никакие ызарги не подберутся к вам и не спровоцируют на очередную глупость… Бордонские дожи ленивы, драться с ними невыносимо скучно, но специально для вас я бы проявил воображение и показал вам что-то такое из области военного искусства, от чего у вас бы заблестели глаза не хуже, чем в Варасте. А потом мы бы вернулись с победой, и вам торжественно вручили бы ещё один орден. Но, по счастью, я привык руководствоваться здравым смыслом, а не сердечными порывами. Да и не все царапины заживают быстро. Дик озадаченно взглянул на своего эра. Он не знал, что отвечать — что, вообще, об этом обо всём думать. Кроме того, что в Фельп ему и впрямь захотелось — пока он не вспомнил в очередной раз о причине, из-за которой едет в Агарис. К счастью, ответа и не требовалось: Алва повернулся к перилам, махнул рукой, и из-под навеса возле конюшни вышли двое кэналлийцев. Он подозвал их жестом, что-то сказал на родном языке. Почтительно поклонившись, они направились к карете, из которой даже не выпрягли лошадей. — Более не задерживаю вас, Окделл, — Алва вновь перевёл взгляд на лицо Дика, слегка сжал губы — словно ему хотелось зевнуть. — Доброй дороги. — Благодарю вас, монсеньор, — пробормотал Дик, отдавая положенный поклон. Постояв ещё немного, он резко кивнул головой, развернулся и зашагал по ступеням. Чёрная карета с завешенными окнами уже не выглядела такой зловещей. Может, потому, что на сей раз рук ему не связали. Солнце прогрело утренний воздух, Дик больше не ёжился, и шагалось легко. Перед ним распахнули дверцу. Дик забрался внутрь, в полумрак, устроился на мягком сиденье, с удовольствием вытягивая ноги. Можно было приподнять занавеску, ещё раз взглянуть на просторный, залитый солнцем двор, на дом из светлого камня, на крыльцо. Эр Рокэ, конечно, давно ушёл оттуда, провожать карету ему было незачем. Дик не стал смотреть.