Bufo rapto vipera

Вильгельм среди людей в несколько раз богаче его и ему дико неуютно. Даже сказать, Вильгельму страшно — он стоит у самой стены просторного, залитого светом зала, и он со злостью и завистью смотрит на тех, кто может позволить себе веселиться и не думать больше ни о чем. Он грубо окликает официанта, хватает с подноса бокал с шампанским — настоящим, дорогим, и, на его вкус, отвратительным, — и выпивает залпом, и когда оно ударяет в голову, становится намного легче. Вильгельм пьян, и он об этом прекрасно знает. Взглядом он ищет в толпе хоть одно знакомое лицо — и, к своему ужасу, находит. Барон Александр фон Бренненбург выглядит безразличным, даже когда смеется, и смех у него — точно собачий лай, от которого всем вокруг неуютно. Всем — но не Вильгельму, выпивающему уже третий бокал, не чувствуя вкуса. После пятого он находит в себе силы войти в разноцветную, шумную кучу людей, стараясь не упустить из виду ярко-красное пятно, которое маячит перед глазами, даже если их закрыть, одновременно пугает и выводит из себя, и толкает Вильгельма на глупости еще сильнее, чем шампанское. — Это вы, Герих. Александр замечает его издалека. Александр всегда настороже и часто — насколько позволяют приличия, — оглядывается по сторонам. На это никто не обращает внимания, кроме Вильгельма, выучившего повадки барона от и до. Он похож на хищную птицу — с тяжелым взглядом исподлобья, жесткими пальцами, которые умеют только причинять боль, и глубоким голосом, способный одной фразой придавить к земле. Александра нельзя было не слушать, когда он говорил — и низкий голос, и манера речи, размеренная, но скрывающая за собой сдерживаемую силу, гипнотизировали. — Можно Вас на пару слов? Александр нехотя кивает. Ему здесь не нравится, а компания Вильгельма нравится еще меньше, но выбора нет. Каким бы невозмутимым он ни был, здесь он не хозяин, и Вильгельм этим бессовестно пользуется. В Бренненбурге его в таком виде не пустили бы даже за порог. Они вдвоем незаметно уходят, лавируя между людской массой. Вильгельм идет ровно, как солдат, и разглядывает спину идущего впереди человека. Александр на голову ниже, но это никогда не мешало ему смотреть на окружающих — и на Вильгельма в особенности — свысока. У него безупречная осанка и горделиво вздернутый подбородок, и по лицу — с глубокими морщинами, сухой, точно из пергамента, кожей, а глаза — глубоко посаженные, всегда слегка прищуренные, смотрят с затаенной враждебностью и ехидством. — Я вас слушаю. Он стучит пальцами по набалдашнику трости в виде орлиной головы. Как и Вильгельма, все собравшиеся в гостиной его просто выбешивают, но Александр не подаёт вида. Герих выбешивает его тоже, и он выражает это, нахмурив брови и сжав и без того тонкие, бледные губы. Вильгельм мнется, растеряв вдруг всю свою пьяную храбрость, и даже не знает, с чего начать разговор. — Вы так и не ответили на мое письмо. — Письмо? — Барон улыбается, вспоминая глупую записку, написанную унизительным, подобострастным языком. — Да, припоминаю. Вы, кажется, просили снова взять вас на службу? — Да. — Сказать честно, я не вижу в этом никакого смысла. Где гарантии, что вы не подведете меня снова? — У меня есть гарантии. Я… — Бросили пить? Нет, — перебивает Александр. — Наняли новых людей, а не тот сброд, за которым нужен глаз да глаз? Тоже нет. С чего мне вам верить? — Я больше вас не подведу. Клянусь. — Как же сильно вам нужны деньги, Герих, — он усмехается — зло и с презрением, и его лицо дергается, как будто сведенное судорогой. — Но так уж и быть. Я даю вам последний шанс себя показать. Приезжайте завтра — дорогу, я думаю, вы помните. Вильгельм помнит. О, Вильгельм прекрасно помнит.