Numb Apathy

      Тео был тревожно спокоен, казалось, ему почти скучно, когда половина стаи проводила его в клинику Дитона. Скотт упрямо «помогал» ему идти, обнимая его за талию, перекинув руку Тео через плечо, но в этом не было необходимости. Скучающее выражение лица Тео усилилось от едкого запаха беспокойства Лиама и нескончаемых беспокойных бормотаний Стайлза. Он не мог не закатить глаза при виде Мелиссы Макколл, стоящей рядом с Дитоном в задней комнате, встревоженной, но с выражением спокойной решимости, присущим многолетней медсестре. Скотт позвонил ей ещё до того, как они поехали сюда.       — Что с ним случилось? — Последовал её отрывистый вопрос. Он бы ответил сам, но всегда ровный, хотя и немного более быстрый, чем обычно, звук голоса Дерека оборвал его.       — Порошкообразный яд, исцеление заставляет его образовывать опухоли, вместо того, чтобы удалить его.       Наконец он смог вставить своё слово, окинув ветеринара и медсестру ровным взглядом.       — Две на моей печени, один рядом или на селезенке и, по крайней мере, один на левом легком, возможно, больше.       Медсестра на секунду заколебалась, затем к ней вернулась профессиональный характер.       — Откуда ты это знаешь?       Он снова незаметно закатил глаза.       — Десять лет псевдонаучных экспериментов создают полное понимание вашего тела.       Никто не ответил на это, что они вообще должны были сказать? Дитон поправил что-то на медицинском столе, и оно слегка приподнялось вверх. Ха, он и не знал, что такое возможно. Ветеринар жестом указал на него.       — Лучше всего доставить его туда. — Спокойно сказал он.       Скотт практически потащил Тео к металлическому столу, больше потому, что Альфа был слишком обеспокоен, чем потому, что химера нуждалась в этом. К счастью, он вернулся к своей стае, как только подросток уселся на стол, обеспокоенный взгляд и нахмуренные брови не отрывались от него.       Дитон встал перед ним, блокируя его взгляд на Скотта.       — Сними, пожалуйста, рубашку.       Тео почти прищурился, услышав это. Он не привык к тому, чтобы его о чём-то просили, скорее, больше привык, чтобы ему говорили. Он потянул ткань через голову меньше чем через мгновение. Друид жестом велел ему лечь на стол, он так и сделал. Какая-то глубинная часть его хотела вздрогнуть от ощущения холодного металла, безжалостно прижимающегося к его коже, но другая хотела вздохнуть от такой фамильярности. Эта штука была похожа на старого любовника, хотя и жестокого, и он это хорошо знал.       Мелисса перешла от Дитона к другой стороне стола, подтащив к себе тележку с медикаментами. Ее взгляд встретился с взглядом ветеринара, и она отрывисто спросила:       — Нам нужно использовать Аконит, чтобы остановить его исцеление?       Тео что-то промурлыкал между ними, прежде чем Дитон смог ответить.       — Не беспокойтесь. Я могу подавить свое исцеление.       Мелисса бросила на него недоверчивый взгляд, в то время как Дитон посмотрел на него пристально, почти с упреком.       — Это не незначительный порез, Тео.       Он почти фыркнул, но не сделал этого, просто приподнял бровь.       — Десять лет экспериментов, док.       Ветеринар заколебался, но потом кивнул.       — Очень хорошо. Могу ли я предложить модифицированные обезболивающие?       На это Тео только фыркнул, хотя и тихо.       — Нет. Тело устойчиво к химическим веществам.       Он получил еще один быстрый кивок, и его взгляд обратился к Мелиссе, когда он почувствовал, как пальцы ощупывают вены на его руке. Ее взгляд на мгновение метнулся к нему, прежде чем она вернулась к своей задаче.       — Успокоительное. — Просто ответила она.       Тео чуть было не сказал ей, что это бессмысленно, модифицированное лекарство или нет, но он знал, что она всё равно попытается. Он едва ли почувствовал укол иглы, но он действительно чувствовал холодное, жгучее ощущение жидкости, ползущей по его руке. Он презирал это чувство, но всё же никак не отреагировал на него. Медицинский дуэт наблюдал за ним, выжидая, но после того, как прошло вдвое больше ожидаемого времени, на их лицах появилось удивление, и Мелисса повернулась, чтобы проверить лекарство.       — Не беспокойся. — Она снова повернулась к нему. — Я мог бы сказать вам, что это не сработает, но ты бы всё равно попыталась. — Он слегка улыбнулся ей. — Ты можешь утроить дозу, и это ничего не даст.       Она быстро моргнула, удивленно склонив голову набок.       — Мы не можем держать тебя в сознании во время операции, малыш.       Его улыбка не дрогнула.       — У тебя нет особого выбора, не так ли? — Он наклонил голову в сторону стаи, не сводя с нее глаз. — Один из них вырубает меня, моя система выйдет из строя. Кроме того, тебе нужно, чтобы я подавил своё исцеление, а для этого я должен быть в сознании.       Она нахмурилась.       — Тео… — начала она предупреждающим тоном, но он оборвал её.       — Просто сделайте это, Мелисса.       Несмотря на то, что они были недовольны, пара начала свою работу без дальнейших комментариев, обмениваясь тихими, быстрыми инструкциями между собой. Если бы он не привык контролировать это, его дыхание перехватило бы от ощущения спиртовых салфеток, скользящих по коже его торса. Запах был едким, но незнакомым, это был не тот химический запах, к которому он привык у Докторов. Он услышал движение металла, а затем Мелисса посмотрела на него.       — Мы собираемся начать резать сейчас, Тео.       Он бросил на неё ровный взгляд, от которого она раздраженно фыркнула. Первое прикосновение скальпеля к его коже не вызвало никакой реакции, как и движение, когда его кожу отодвинули в сторону, чтобы обнажить большую часть его органов, щипцов и ретракторов, прижимающих её обратно. Он не пытался исцелиться, так как он действительно подавил своё исцеление.       А, вот и ты, старый друг. — Подумал он, криво усмехнувшись про себя.       Он заметил мимолетный обеспокоенный взгляд Мелиссы, но не соизволил ей ответить, и она легко вернулась к своей работе, теряясь в привычных движениях. Он услышал пару тихих, приглушенных жалобных поскуливаний и соответствующих им более человеческих стонов со стороны комнаты, но не обратил на них внимания.       Холодный металл щипцов и ретракторов, перемещающих его органы, чтобы обнажить печень, предшествовал первым разрезам ткани. Он слышал это; знакомая мелодия движения его органов, влажных и хлюпающих, лезвие, пронзающее плоть, тянущий и режущий звук, который едва перекрывал мирный ритм разрываемых тканей, жидкое движение его крови, покидающее свои надлежащие места. Его должно беспокоить то, что это его не беспокоит. Но это не так.       Он слышит осторожные шаги, которые останавливаются в конце стола, достаточно далеко, чтобы не мешать ветеринару и медсестре. Чья-то рука обвивается вокруг его лодыжки, скользит под джинсами в поисках кожи, и теперь уже знакомое притяжение начинает усиливать давление на его вены. Он не двигается, даже когда зовет волка.       — Не надо, Лиам. — Раздается тихий, прерывистый звук возражения, похожий на ворчание в глубине его горла. — Ты вызовешь моё исцеление.       Голубоглазый парень тихо вздыхает, но останавливается, сжимая руку чуть сильнее, прежде чем его рука соскальзывает с кожи Тео. Он возвращается к своему альфе, принимая утешение, которое предлагает Скотт, поднимая руку и притягивая своего бету поближе к себе.       Дитон вытаскивает щипцы из его тела, изменившую цвет массу тканей и кровеносных сосудов, а также чужеродные химические вещества и травы, зажатые в тиски. Он не делает никаких комментариев и не выражает своего мнения, бросая его в металлический поднос на тележке рядом с собой. Вскоре за ним следует второй.       — Хорошо. — Тихо говорит Мелисса. — Твоя печень готова.       Тео напевает без комментариев, чуть наклоняя голову набок, глаза смотрят на желтые огни над ним. Они должны быть зелёными и ослепительно белыми. Он легко фокусируется на внутренних частях своего тела и слышит звук срастания плоти и сухожилий, когда его печень быстро заживет. Больше ничего не меняется ни в малейшей степени; ни разрез, ни смещенные органы, ничего. Мелисса смотрит вниз на открытую пасть его полости тела, и Дитон поднимает бровь.       — Как тебе удается так сильно контролировать себя?       Он смотрит на нее с равнодушным выражением лица, в его глазах мелькает едва заметное отражение вызова, чтобы понять это. Она вздыхает, качая головой.       — Верно. Десять лет.       Она удаляет металлические препятствия, позволяя его органам вернуться на свои места. Следующим к нему обращается Дитон.       — Теперь мы перейдем к твоей селезенке, а затем к твоим легким.       Он кивает им ради ответа, а не ради себя.       С его селезенкой сложнее. Слишком много лишней жидкости внутри органа, слишком трудно удержать её от попадания в его тело и оседания вокруг остальных его внутренностей. Он не думает об этом больше, чем мимоходом. От этого будет легко оправиться. Однако они делают всё возможное, чтобы предотвратить это, когда режут его. Эта опухоль не на поверхности, она глубоко в плоти, и им приходится проткнуть всю мембрану, чтобы удалить её.       Он прислушивается к жужжанию флуоресцентных ламп над ним. Звук сердцебиения слабее человеческого, исходящий от животных, которые проводят свои ночи на заднем дворе и во внешнем дворе. Шелест листьев и травы, и шелест черепицы на крыше из-за ветра. Это сбивает с толку. Это знакомо. Это дом в его самом простом виде. И все же это не так. Эти огни должны быть ослепительными и белыми. Эта комната должна быть пожелтевшей, в воздухе должна висеть зелёная дымка, которая никогда не рассеивается. Пространство вокруг него должно отражаться эхом в безжалостных каплях воды на камнях и плитках, в гулкой пустоте грызунов и мелких существ и в каждом упавшем куске ветхой плитки, падающей с изогнутых стен. Он чувствует запах антисептика, резкий запах дезинфицирующего средства, лекарств и алкоголя, и это так же легко забывается, как и приедается. Он научился использовать свои реконструированные легкие в постоянно присутствующем, приторным, удушающим одеяле химических веществ, которые он даже не может назвать, химических веществ, которые, согласно науке, не существуют. Звуки эхом отдаются от его тела, металл неумолим, когда он пронзает, режет и удаляет его плоть, касается и утешает его, как детское одеяло. Но это неправильно. Слишком мягко. В его венах нет яда или химикатов, нет апатии в клинических движениях рук, погруженных в его внутренности, а тем более жестокости. Он не горит. Это не жжет. Это не заставляет его безжалостно подавлять желание корчиться в агонии или издавать сдавленный крик, потому что этого там нет. Это больно, но не настолько, чтобы быть знакомым. Он хотел бы, чтобы это было так.       Руки тянутся назад. Еще одна масса ткани, больше, чем первые две, присоединяется к своим соотечественникам в лотке. Он позволяет ноющей ране в его селезенке начать заживать, жалящей, когда она снова сшивается. На этот раз медленнее, рана глубже, серьезнее.       Мелисса и Дитон парят над ним, наблюдая, пока она не закроется достаточно, чтобы их это больше не заботило. Глаза Мелиссы добрые и обеспокоенные, когда они находят его собственные спокойные.       — С твоими легкими будет труднее, малыш.       Он чувствует, как Дитон отодвигает плоть его груди от ребер, и на краткий миг его охватывает паника, воспоминания о тёмных коридорах и холоде, который превращается в чёрные пальцы, впивающиеся в него, вытаскивающие из него то, что ему не принадлежит, возвращающие то, что он никогда не должен был брать. Он не вздрагивает, его сердце не замирает, дыхание не прерывается, и он безжалостно подавляет свои хемосигналы. Он моргает, и мир возвращается к желтому свету на кирпичных, синих стенах.       — Кажется, там три нароста. Два на левом легком и один сбоку от пищевода. — Раздается тихий голос. Он просто беззвучно мычит. Мелисса выглядит так, словно ей хочется вздохнуть. — Нам придется сломать пару ребер, Тео.       Он пожимает одним плечом.       — Я уже знал об этом.       Сбоку раздается ещё один прерывистый звук, явно обеспокоенный Стайлз. Он игнорирует это. Мелисса вздыхает, но ничего не комментирует, доставая необходимые инструменты. Семь ребер перерезаны. Четыре слева, три справа. Он дышит немного глубже, тупо глядя перед собой. Скальпель врезается в его легкое, и оно скорее щиплет, чем кусает или болит. Приятное разнообразие.       Стайлз делает шаг вперед, не в силах больше сдерживаться.       — Чувак, какого чёрта ты такой спокойный?! — Он взорвался.       — Стайлз! — Мелисса отчитывает, но дальнейший выговор обрывается при звуке смеха Тео. Спокойный, сухой, едва шевелящий его грудь там, где лезвие прижимается к его наиболее хрупким органам, тем, которые столько раз пытались покончить с его жизнью в прошлой жизни.       Все в шоке смотрят на него, и теперь стая находится в поле его зрения, переместившись, чтобы присоединиться к Стайлзу в передней части комнаты, а не сбоку. Подросток побледнел при виде кривой усмешки Тео, опасно близкой к ухмылке.       — Что? — спрашивает он скользким и ровным голосом, почти насмешливо в своём веселье. — Ты думаешь, что Доктора использовали анестезию или обезболивающие, Стилински?       Глаза Мелиссы расширяются, но её многолетний опыт удерживает её руки неподвижно, в отличие от стаи, половина из которых дергается в тревоге, не зная, как ещё выразить свой шок и ужас. Стайлз бледен, и это дрожащий голос Скотта, едва сдерживаемый до чего-то почти спокойного, который озвучивает вопрос.       — Значит, они просто оперировали тебя, пока ты не терял сознание?       Ухмылка Тео стала шире. Это было не развлечение из-за того, как ужасается стая, скорее какое-то извращенное веселье от того, какой была его жизнь, жизнь, которую он помнил, несмотря на то, что Доктора изменили его воспоминания о прошлом.       — Совсем наоборот. Они приложили огромные усилия, чтобы не дать мне заснуть, держать меня в напряжении. — Он хихикает, и это чувство в его груди между украденным сердцем и двумя скальпелями ему почти приятно. — Научили меня большей части того, что я знаю об анатомии и хирургии, химических веществах и ядах с помощью моего собственного тела.       Он игнорирует тошнотворные взгляды, ужас, отвращение и боль, написанные на лицах стаи, как в романе сумасшедшего автора. Он наклоняет голову влево, смотрит на Мелиссу справа от себя, приподняв бровь.       — Ты закончишь вырезать из меня это дерьмо, или ты будешь пялиться на меня весь день?       Он получает мягкий взгляд, но это имеет желаемый эффект, поскольку оба медицинских специалиста возвращаются в своё рабочее пространство, возвращаясь к своей задаче. Это тихое, страдальческое поскуливание, переходящее в столь же тихое рычание в глубине широкой груди, защитный механизм, который привлекает карие глаза Тео к болезненно-голубым. Сердце его сестры сжимается в груди, и он задается вопросом, видят ли это Дитон и Мелисса.       Апатия — это старая вторая кожа, обмотка вокруг его костей, которая держит его собранным, и, несмотря на его обновленное чувство сопереживания и скупую заботу о стае, на большинство из них достаточно легко положиться. Хотя Лиам… истинное страдание и боль от младшего парня проникает сквозь трещины в клетке его ребер, чтобы пронзить его-не-его сердце и легкие. Лиам уютно устроился на груди Тео, рядом с почерневшей, пульсирующей массой сухожилий и мышц, которые качают гнилой яд по его венам, и Тео не может понять, когда или как парень упрямо нашел свой путь через трещины.       — Так ты просто игнорируешь боль? — Это звучит как сердитое обвинение, но никого в комнате не обманывает инстинктивное отступление Лиама в гнев, все они слышат дрожь в его голосе, боль и ужасное, мучительное сочувствие к химере. Это заставляет его вспомнить, почему Доктора так старались вырезать и замучить эту опасную штуку у него.       Боль? Это зуд. Раздражает и неизлечимо, пока не пройдет само собой. Это не боль.       Легкая улыбка, которую он дарит волку, более искренняя, чем всё, что он показывает остальным обитателям этой комнаты, но она всё ещё поверхностна, оттенок того, что он дал бы парню в их общие моменты уединения. Он не из тех существ, которые обнажают свои эмоции, уязвимость и ужасающую, мучительную привязанность к этой голубоглазой буре перед другими, он сомневается, что когда-нибудь станет таким.       — Да. — Гнев горит в глазах парня, боль, которую ему некуда направить, и Тео позволяет своему голосу быть мягче, позволяет этой единственной уязвимости показаться, чтобы успокоить реакцию. — И нет. — Замешательство сменяет гнев, раскрашенное бледное небо прорывается сквозь яростные грозовые тучи, и ухмылка Тео не дрогнет. — Это не боль, Лиам.       Стайлз выходит из оцепенения, дико жестикулируя руками от шока и растущего стресса.       — В тебя ножи, разрезающие твои органы — ради всего святого — они сломали половину твоих ребер!       Тео наклоняет голову, как что-то среднее между щенком и ребенком, когда он переводит взгляд на недовольную мамочку стаи, выражение лица теряет ту мягкость, которую он позволил для Лиама.       — Ты знаешь, как я стал невосприимчив к Рябине? — Он спрашивает это спокойно, без тени враждебности, просто что-то сродни легкому веселью и любопытству. Конечно, он знает, что вероятность того, что стая нашла записи Докторов, особенно его, очень мала.       — Нет?.. — Он отвечает осторожно, с дрожью в голосе.       Тео напевает, незатейливый звук. Он чувствует, как что-то сжимается у него в груди, и смотрит вниз на кровавое, розовое, красное и серое месиво своего тела, выставленного на всеобщее обозрение. Он почти находит забавным то, что может буквально выплеснуть или, по крайней мере, обнажить свои внутренности во всех буквальных смыслах, но не в метафорическом смысле. Его лицо приобретает любопытное выражение.       — Вы собираетесь свернуть грудную клетку, чтобы получить доступ к внутренней части главного бронха? — Мелисса удивленно смотрит на него, и он просто спокойно смотрит на неё. — Я не возражаю, но если это так, то моё левое легкое будет неработоспособным, пока я не заживу, и мне придется полагаться на правое.       Она смотрит ещё мгновение, затем качает головой со смесью изумления и раздражения.       — Мы постараемся этого не делать, но это может оказаться необходимым.       Он просто кивает, откидывая голову на чуть более теплый металл, который никогда по-настоящему не потеряет свой холод. Его глаза снова поднимаются к передней части комнаты, чтобы увидеть, как они все уставились на него. Дерек — единственный, у кого есть что-то близкое к нормальному выражению лица, но Тео может видеть, как его края натягиваются немного слишком туго, испуганно.       Скотт с трудом сглатывает, выражение его глаз говорит о том, что он не хочет спрашивать, но сжатые челюсти выдают его решимость. Он решил заботиться о парне, который когда-то убил его, и он не будет уклоняться от этого.       — Рябина? — Спрашивает он напряженным голосом.       Тео не усмехается им, он не ухмыляется, он ничего не делает. Выражение его лица почти холодное, скучающее любопытство. Его учили передавать этот тип информации клинически — холодно, быстро, коротко, точно, но он знает эту стаю, эту глупую, удивительно чуткую стаю, которая так чувствует, им потребуется что-то большее чем это.       — Я не выполнил их приказ, когда мне было двенадцать. — Он начинает, ровным тоном, пустым, как и выражение его лица. — Они провели шесть дней пытая меня без перерыва в наказание. — Они выглядят больными, но он блокирует это. Он все еще может клинически относиться к своему телу, своему разуму, своей обработки, даже если он позволит им это более длинное объяснение. — Они вскрыли моё тело, положили рябину вокруг моих органов, протолкнули её мне в горло, разжижили и ввели в легкие и вены. — Скотт в ужасе морщится и крепче прижимает Лиама к себе, в равной степени утешая их обоих и реагируя на мысль о том, что его бета, мальчик между братом и сыном, терпит такое. — Ни они, ни я не знаем, почему я не умер.       Его отвлекает коллапс левого легкого, когда вторая опухоль присоединяется к его двойнику, и он замолкает, бросая мягкий взгляд на медсестру. Она бросает на него извиняющийся взгляд за отсутствие предупреждения, и он закатывает глаза. Он делает вдох, второй, затем третий, приспосабливаясь только к половине функционирования своей дыхательной системы. Легкое заживет достаточно скоро, и это не в первый раз.       Он оглядывается на собравшуюся стаю, сосредоточившись на Стайлзе и Скотте рядом с ним, демонстративно не глядя на самого молодого волка.       — Это привело к неожиданному сопротивлению. Поэтому они продолжили. В конце концов они заперли меня в кольце рябины и уехали на две недели. Я либо перешел бы черту, либо умер бы от жажды и голода. — Он пожал одним плечом. — Очевидно, в конце концов я пересек её.       Его легкое начинает снова срастаться, и оно отчаянно пытается вдохнуть воздух, нарушая найденное им равновесие, но он быстро приспосабливается и игнорирует это. Мелисса и Дитон остановились, ожидая, пока заживет его рана, прежде чем перейти к последней опухоли на его пищеводе.       — Они повторили процесс с красным, фиолетовым, синим и желтым аконитом. А потом омела. — Он позволил мельчайшей гримасе исказить его черты. — Которая слишком мощная. Они сдались после того, как в двадцать третий раз им пришлось вернуть меня обратно.       Он на восемьдесят процентов уверен, что Стайлза сейчас вырвет, если судить по зелёному оттенку его кожи. В глазах Скотта столько печали, что он не понимает, как она ещё не подавила парня. Он не осмеливается встретиться взглядом с Лиамом. В глазах Кори, прижавшегося к боку Мейсона, стоят слёзы, но он не дает им пролиться, хотя его голос прерывается, когда он говорит.       — Они этого не делали. — Он осознает, что сказал, и запинается, поспешно уточняя своё заявление. — Не с нами.       Это не звучит как вопрос, но это он. Тео не может не фыркнуть, но он смягчает свою досаду, позволяя единственной оставшейся в живых химере хотя бы тень той нежности, которую он позволяет Лиаму.       — Им не нужно было этого делать. Каждый иммунитет или сопротивление, которые у тебя есть, каждая улучшенная деталь или особая причуда, не являющаяся результатом твоего хамелеона, все это в каждой химере, которая следовала за мной, это потому, что они сделали это со мной. — Кори выглядит испуганным, и Тео одаривает его едва заметным изгибом губ, улыбкой, тянущейся с одной стороны, пытаясь успокоить. — Я адаптировался. Они выяснили, как воспроизвести это без более длительного и опасного процесса.       Парень морщится.       — Полагаю, я должен поблагодарить тебя за это. — Тихо говорит он, и ухмылка Тео становится чуть резче.       — У меня не было права голоса в этом вопросе.       Кори бросает на него сочувственный взгляд, почти вздрагивая.       — Я знаю.       Его левое легкое раздувается, и он один раз глубоко вдыхает, выдыхает и возвращается к более поверхностным вдохам, которые не будут так сильно сдвигать рваные ткани его груди. На этот раз Мелисса действительно предупреждает его.       — Последний, малыш, справа от твоего пищевода, примерно на полпути.       Он кивает. Подтверждение, согласие, это не имеет значения. Они идут дальше без лишних слов. Они разрезают ткань, и по весу опухоли, по этому смещению его плоти инородным ядом он может сказать, что эта опухоль проникает сквозь ограждения, проникает глубоко в полый туннель его горла. Он знает, что это заставит его тело хвататься, отчаянно бороться за воздух, в котором он не нуждается, поскольку избыток покидает его тело через рану.       Тишина оглушительна, пока стая всё обрабатывает, и он слышит прерывистое дыхание Кори, который пытается не заплакать. Сочувствие для Тео, слишком отзывчиво смешивается с болью его собственных воспоминаний. Он может слышать затрудненный ритм многих легких, кроме его собственных устойчивых, это то, что они пытаются обработать, сродни ядам, которые когда-то были введены ему в глотку. Их запах вызывает у него большую тошноту, чем повреждения его тела. Так много боли, так много горя, вина присоединяется к этой смеси, и он не может понять этого. Он едкий, кислый и отвратительный, и он вдыхает его, как будто это чистый океанский воздух.       Тишину нарушает голос Дерека гораздо глубже, серьезнее, чем обычно, слишком тихо, слишком громко.       — У тебя иммунитет к акониту? — Это безопасный вопрос, самая приятная вещь, на которую они могут попросить ответить, из того немногого, что он им открыл.       На этот раз мычание Тео больше похоже на ворчание, и он слегка качает головой.       — Частично. Красный мне ничего не делает. От синего меня тошнит, но моё тело воспринимает это как легкую болезнь, очищая его за несколько часов без лечения. Фиолетовый жжет и препятствует моему заживлению, но этого недостаточно. Это занимает больше времени, чтобы выйти из моей системы, но это почти не влияет на меня, и это легко игнорировать, если только он не в огромных количествах. — Он снова мычит, размышляя. Боже, это так глупо с его стороны раскрывать им это, но на этот раз он проглотит свои инстинкты, доверяясь им. Если не доверять им, чтобы они не использовали это против него, то доверять им, чтобы они не причинили вреда Лиаму. — Жёлтый влияет на меня так же, как фиолетовый влияет на вас. Достаточно высокая доза действует так же, как и на вас. У меня нет устойчивости к чёрному штамму, генетически модифицированному Докторами.       Ни у кого нет возможности сформулировать, что сказать, когда последняя инородная масса падает в лоток к пяти другим. Мелисса тяжело вздыхает, снимает перчатки и бросает их в свой поднос, полный окровавленной марли и инструментов. Она смотрит на него сверху вниз и улыбается дрожащей, но искренне заботливой улыбкой.       — Теперь ты можешь исцелиться, и мы посмотрим, понадобиться ли тебе помощь. — Она тихо говорит.       Тео смотрит на неё, и ему приходит в голову, что они ещё не знают, что, несмотря на то, что он слабее настоящего оборотня, он исцеляется быстрее, чем они. Возможно, это обусловленность, ещё одна адаптация из-за того, как часто его резали на части, возможно, это было намеренно, он не знает. Он едва заметно кивает ей, прежде чем откинуть голову назад, снова уставившись на лампы, а не на стаю. Он делает вдох один, два, три раза и ослабляет контроль над своим телом. Его печень уже зажила, но становится слышно, по крайней мере, тем, у кого сверхъестественный слух, когда отверстие в его селезенке начинает закрываться с гораздо большей скоростью, легко соединяясь вместе, останавливая непрерывную струйку желчи в полость его тела. Дитон молча снимает прокладку и марлю, которые они положили, чтобы вместить как можно больше. Его легкое уже почти зажило, и его разделенные стороны жадно тянутся друг к другу, возвращаясь в нормальное состояние. Его пищевод самый сложный, проходящая прямо через трубку, проникающая глубже, чем всё остальные. Он сосредотачивается на ней, желая, чтобы его тело повиновалось ему, и она закрывается чуть быстрее. Он испускает самый тихий вздох облегчения, когда это происходит. Как только с этим покончено, ветеринар и медсестра возвращают его ребра на место, наблюдая, как кость восстанавливается и быстро срастается.       Он выжидающе смотрит на Мелиссу, приподнимая бровь. Она качает головой, глядя на него, закатывая глаза, и тянется, чтобы снять последние щипцы и ретракторы. Дитону не надо накладывать швы, чтобы сшить разрез, но он кладет кожу туда, где она должна быть, чтобы облегчить задачу. Швы закрываются со скоростью, которая, вероятно, шокирует стаю, по крайней мере, учитывая тихий вздох Скотта. Он начинается у его горла, Y-образный разрез чуть ниже ключиц закрывается без следа, спускаясь вниз по животу до второй, перевернутой Y-образной формы чуть выше бедер.       Он легко отталкивается от не совсем вертикального стола, встает на ноги, не спотыкаясь, никаких признаков дискомфорта или боли в его теле. Никаких признаков недомогания. Как будто ничего не случилось. Он поворачивает голову к импровизированным хирургам и кивает в последний раз, произнося ровное, но искреннее:       — Спасибо.       Он не уверен, кто добрался до него первым, альфа или бета, но рука Скотта лежит на его плече, и хватка Лиама, несмотря на стеснение, на его противоположной руке. Внезапное, теперь уже знакомое тянущее жжение тут же разливается по венам, вытягивая из тела затяжную боль. Её потеря приводит в замешательство. Он видит, как оба волка вздрагивают, и ему хочется фыркнуть. Его зуд — жгучая боль для них. Он пытается вырваться, но обе хватки сжимаются сильнее, и Скотт смеривает его строгим взглядом.       — Вам не нужно…       Его прерывает двойное рычание, и старший парень огрызается на него, странно мягко и тихо:       — Заткнись.       Он фыркает и оставляет всё как есть. Если они будут упрямиться, он не выиграет этот спор без кровопролития. Лиам смотрит на Мелиссу и Дитона.       — Он полностью исцелен?       Пара кивает, и Мелисса уточняет.       — Любые внутренние повреждения, которые остались, находятся внутри уже заживших органов, поэтому они должны быть легкими.       Лиам не обращает на неё внимания, когда его голова резко поворачивается к химере, и рука, не сжимающая его руку, бьёт его в грудь.       Скотт вздыхает, в то время как Стайлз издает укоризненный вопль:       — Лиам!       Лиам игнорирует их обоих, глядя на совершенно не удивленного Тео, который наблюдает за ним со смирением и весельем на лице.       — Ты гребаный идиот! — Выражение лица Тео было почти ласковым, когда мальчик пристально посмотрел на него. — Если ты не прекратишь эту чушь с самопожертвованием, я начну вырубать тебя перед боями.       Тео ухмыльнулся, и уголки его рта растянулись в ухмылке.       — Я думал, что это я нокаутировал тебя. — Лиам тихо зарычал, и Тео знал, что ему нужна точка заземления, точка контакта, поэтому он протянул руку, движение было заблокировано от большей части стаи как Лиамом, так и Скоттом, и вцепился пальцами в ткань рубашки беты выше бедра. — Я в порядке, Лиам. — Мягко сказал он. Хотя он больше не рычал, парень снова впился в него взглядом.       Скотт мысленно покачал головой в ответ на их знакомые и раздражающие выходки. Его хватка на плече Тео слегка усилилась, привлекая взгляд химеры к нему, чтобы встретить сочувствующий, но серьезный взгляд.       — Я не собираюсь бить тебя, но Лиам прав. У тебя есть целая стая, которая занимается этими вещами вместе с тобой, но ты всё равно сражаешься, как будто ты один.       Тео немного застенчиво пожал плечами.       — Привычка. — Просто сказал он.       Скотт одарил его нежной улыбкой, карие глаза умоляли.       — Может быть, пришло время отказаться от этой привычки? — Мягко предложил он.       Тео закатил глаза, движение было намеренно заметным, но он объединил его с легкой усмешкой. На этот раз альфа покачал головой, но принял это как признание и согласие хотя бы попытаться.       Стайлз милостиво прервал момент, и Тео был рад. Наличие стаи, которая заботилась о нем, особенно этой стаи, всё ещё было для него странной реальностью.       — Не знаю, как вы, ребята, но теперь, когда Тео не умирает, я действительно хочу пойти домой и поспать денек.       Скотт закатил глаза на своего лучшего друга, и Дерек сделал то же самое, но более тонко.       Группа двинулась к двери, оставив химеру и двух волков, всё ещё цепляющихся за него. Скотт ещё раз сжал его плечо, прежде чем отстраниться и повернуться к матери и Дитону.       — Спасибо. — Он вздохнул, кривая усмешка выдавала его искренность и облегчение. Мелисса улыбнулась, и Дитон кивнул. Скотт окинул взглядом кровавое месиво из инструментов и бинтов. — Вам нужна помощь в уборке?       Улыбка его матери стала нежной из-за настойчивого желания сына всегда помогать, даже после тяжелой битвы. Дитон, должно быть, думал примерно также, потому что отказался от предложения.       — Нет, спасибо, Скотт. Мы с этим разберемся, тебе лучше пойти домой и отдохнуть.       Скотт кивнул, искренне благодарный за то, что сможет это сделать, даже если бы с радостью остался, чтобы помочь им. Он окинул критическим взглядом пару рядом с собой.       — Стайлз ждет меня снаружи, ты сможешь управлять своим грузовиком?       Тео усмехнулся.       — Я водил машину и в худших состояниях. Всё хорошо.       Старший волк кивнул и отвернулся, направляясь к выходу из клиники.       Взгляд Тео вернулся к дуэту, который сейчас убирался, и вместо слов кивнул. Лиам тихо фыркнул от его стоического поведения и тоже посмотрел на них.       — Спасибо.       Пара бросила на них двойные взгляды с раздражением и привязанностью.       — Конечно, малыш. — Мелисса сделала прогоняющее движение одной рукой. — А теперь идите домой.       Тео прижал руку, проведя ею по боку младшего мальчика, когда тот отстранился, движение было скрыто от глаз старшей пары. Лиам уважал его границы при общении с другими людьми, но он оставался ближе, чем это было необходимо, когда они вышли из здания. Парковка была пуста, за исключением машин Тео и Мелиссы. Старший вытащил толстовку с капюшоном из задней части грузовика, надел её, прежде чем сесть на место водителя. Лиам уже занял своё теперь обычное место на пассажирском сиденье. Несмотря на то, что он больше не жил в своем грузовике, он всё ещё хранил основные туалетные принадлежности и кое-какую одежду в багажнике, больше для ситуаций, подобных этой, после сражений, а не из-за паранойи, что ему вдруг нужно будет срочно уехать. Это не отпускало его в течение нескольких недель после того, как ему дали дом. Когда несколько месяцев назад у Тео был выбор, он выбрал свободную комнату в доме Лиама, а не Мелиссы. В то время это всё ещё было слишком неловко.       Пара молчала, пока они ехали домой, и тишина не нарушалась, пока они не проскользнули в дом и Тео не последовал за другим парнем в его комнату. Лиам немедленно повернулся к нему и прижался к его груди, уткнувшись в него лицом и сжимая ткань на груди обеими руками. Тео без слов обнял его, крепко прижимая к себе.       Лиам не плакал, и его гнев не вернулся, но Тео чувствовал запах печали и страха, цеплявшиеся за него. Напряженный шепот донесся до его ушей, первые слова, которые он произнес с тех пор, как они покинули клинику.       — Ты напугал меня, Тедди.       Он судорожно сглотнул, крепче сжимая парня.       — Я знаю. Прости меня, Волчонок.       Лиам поднял голову, обнюхивая его шею, и Тео легко наклонил голову, обнажая своё горло перед ним. Лиам слегка провел кончиком носа по горлу, прежде чем уткнуться в точку пульса, успокаиваясь от устойчивого запаха химеры.       Тео опустил голову, держа её достаточно наклоненной в сторону, чтобы оставить точку своего пульса открытой для парня. Он прижался долгим поцелуем к его виску, позволяя своим глазам закрыться, находя такое же утешение в запахе волка. По правде говоря, хотя он знал, что легко исцелится, даже если бы ему пришлось самому удалять опухоли, он ненавидел причинять Лиаму страдания. Небольшой страх, который он чувствовал, казался пустяком после всего, через что он прошел с Докторами. Он знал, что существовала вероятность его смерти, особенно если неизвестный яд распространился бы за пределы чужеродных наростов.       Он что-то напевал, прежде чем заговорить, полностью привлекая внимание Лиама к себе.       — Давай, Щенок, — мягко произнес он. — давай ляжем.       Лиам поднял голову ещё выше и поцеловал его в челюсть с чуть большим давлением, чем необходимо, но Тео не жаловался. Волк неохотно отстранился от него и пересек комнату к комоду, в котором было больше одежды Тео, чем в его собственной комнате. Большая часть крови на нем была тщательно стерта с его кожи Мелиссой, и он не сопротивлялся её настойчивой заботе, поэтому он принял одежду для сна, которую дал ему Лиам, и легко переоделся в неё.       К тому времени, как он закончил переодеваться, волк протянул ему руку, нежно потянув к кровати, когда Тео взял её. Они тут же обвились вокруг друг друга, их тела соединились с привычной легкостью. Лиам крепко обнял его, уткнувшись головой в его шею, и Тео притянул его ближе, обхватив за талию, и протянул другую руку, чтобы запустить пальцы в светлые пряди.       Нежный поцелуй прижался к его горлу, и он тихо загудел, звук превратился в мурлыканье глубоко в его груди. Это был инстинктивный звук, который могли издавать все волки, и почему-то он тоже мог, который они издавали не часто. Скотт делал это чаще всех, обычно не замечая. Это был звук, из их самой животной стороны, успокаивающий и обнадеживающий одновременно.       — Я люблю тебя, Волчонок. — Прошептал он.       — Я тоже люблю тебя, Тедди. — Последовал столь же мягкий ответ.