Понимание чувств

Сонхва не плачет. Только иногда. По крайней мере, старается. Обычно он аккуратно, почти незаметно утирает выступившие на глазах слёзы или торопливо смаргивает их, стараясь, чтобы по постепенно краснеющим щекам не побежали влажные дорожки. Продолжая смотреть в одну точку перед собой и не натыкаться на чужой взгляд. Такой теплый, волнующий и понимающий, что хочется заплакать. И старший себе не позволяет, сжимая в руках скомканную неиспользованную салфетку. Ведь если поднесёт к глазам, докажет, что да, он чувствителен, слаб и вообще не заслуживает называться хёном. Только вот когда он всё-таки, конечно, совершенно случайно, ловит своими блестящими глазами чужие и получает добрую усмешку от губ, находящихся ниже, то понимает, что его поняли и что поняли, что он сам всё понял. «Он обернулся посмотреть, не обернулась ли она посмотреть, не обернулся ли он» — вот, что мелькает на обращённых к друг другу лицах Пака и Чхве. А затем старший выпрямляется, тут же снова надевая маску невозмутимости и спрашивая обеспокоенным голосом: — Сан, у тебя что-то случилось? Ты смотришь уже долгое время в одну точку? — а в сердце понимание, что этот вопрос должен задаваться, наоборот, для Сонхва. — Да… Я в порядке, полном. — Приподнятые в удивлении брови Сана и приоткрывшийся рот. Вопрос настолько не про него, что младший обеспокоенно хмурится, а затем, закусывая губу, переводит своё внимания на устроившегося на другом кресле Ёсане, оставляя нервы Сонхва в покое. А старший облегчённо вздыхает в душе, радуясь, что и в этот раз волнующий Чхве вопрос не был задан. Хотя и здесь он обманывает себя. Сонхва бы хотел на него ответить. Очень сильно. Поэтому он почти радуется, когда однажды оказывается с Чхве наедине в общежитии, а тот, пользуясь предлогом одиночества и скуки, приходит к комнате старшего и просится, цитируя буквально, «хоть в качестве растения побыть здесь». На что старший отвечает согласием, а затем предлагает в качестве оплаты пребывания в комнате стать напарником по просмотру очередной дорамы. Ожидаемая концовка оправдывает себя, как и ожидаемые слёзы. Сонхва снова комкает в руках невиновное одеяло, жмуря глаза, а когда распахивает их, понимает, что находится лицом к лицу с чужим, уже требующим, взглядом. — Хён, что происходит? — снова эта приподнятая бровь. — Дорама грустная. — Жалостливо-грустный тон, а сердце кричит, что Сонхва опять играет в фальшь. — Вот именно, — и Чхве Сан взрывается, не оправдывая имя спокойной горы — ты даже из-за грустной дорамы заплакать не можешь. Точнее, можешь и хочешь, но не даёшь. Ты вечно отводишь взгляд, прожигаешь им стену, поджимает губы и вздыхаешь. Хён, ты боишься плакать? — Да…нет… Не боюсь… Не должен, — Пак тут же сам испуганно осекается, понимая ошибочность слов и ожидая подтверждения этого от младшего. — С ху...хре....фига ли? — Сан наблюдает за хмурящимся на маты старшим, выбирая, наконец, правильную концовку. — Почему не должен? Потому что.– на лице видно всё напряжение мыслей и поиск ответа — хён? Ты — хён? Ты думаешь, что не должен, потому что старший и обязан только заботиться? Кто тебе такое сказал? — и Сан понимает, что он напал на верную мысль, глядя на вздрогнувшего Пака. — Да… Нет… — Хва. — Да. — И тут же бросается возмущением, — Что ты себе позволяешь? И как ты смог понять? — Это лишь малая частичка того, что я хотел бы позволять и малая доля того, что хотел бы понять и изучить. И старший понимает, о чём младший, когда тот наклоняется к чужим губам, ловя выдох. А потом шепчет, что поцелуй был какой-то горький. И Пак, касаясь собственных губ понимает, что они горькие и мокрые от слёз, потому что он плачет, на этот раз не скрывая. — А теперь сладкий, — шёпот в ответ. И Сонхва забирает вкус губ Чхве, который охотно им делится, ловя ладонями слёзы и утирая их. Сан так и не говорит словами, почему старший не должен бояться показывать эмоции. Но старший охотно принимает его наглядные объяснения, доверяя Чхве себя. — Я люблю тебя. — Я знаю, Хва. — Ахуел?