Надежда

Ханжи успевает ещё бросить на Леви удивленный взгляд прежде, чем тот захлопывает за ней дверь. Он сделал это скорее спонтанно, чем спланировал заранее, но точно знает, что хочет сказать. Смотрит на Эрвина тяжёлым взглядом, хочет прикусить себе язык, чтобы промолчать, но не может. — Что такое, Леви? — Смит будто даже удивлён. В последнее время у них почти никогда не было возможности остаться один на один. Это тяжелый разговор. Тень падает на лицо капитана, и каждое слово ему даётся с трудом, хотя виду он не подаст. — Просто я не уверен, что ты доживёшь до этого момента, — он наконец заставляет себя сказать самое важное, то, ради чего и затеял весь этот разговор. — Сейчас ты уже не такой прыткий. Пусть Ханжи возглавит нас. Ты будешь лишь обузой. Просто подожди здесь. Остальным скажем, что я тебя заставил. Нет, я и правда это сделаю. Ты согласен? Леви видит, что Эрвину больно и неприятно слышать подобное. Видит, как тот держится теперь за то место, откуда когда-то росла у него рука — пытается прикрыть, уязвлёно, свою слабость. Нет, капитан почти уверен, что его начальник и сейчас даст фору многим. Но он не хочет это проверять. Не хочет знать, чем может закончиться для Эрвина Смита очередная авантюра. Леви знает, чувствует, что ничего не добьется этим разговором. Он понимает это почти сразу, слыша ответы Эрвина. Он понимал это и раньше, до того, как начал говорить, но он должен был хотя бы попробовать. — Я уже зашел слишком далеко. Это я разработал план, и без меня шансов на победу у вас почти нет. Смотря в эти голубые глаза, полные решимости, Леви почти всегда сдаётся. Но сейчас он готов бороться до последнего. Он говорит, угрожает, но нет ничего в этом мире, что могло бы заставить Эрвина отступить от своих идей. И даже Леви не может заставить его передумать. Ведь он, и правда, уже слишком далеко зашел. И капитан знает, что Смит прав. Знает, что без него шансов на победу почти нет. Но так тяжело, так хочется просто оставить его здесь, пусть даже со сломанными ногами, ведь это будет гарантией того, что он будет… Жив. — Я знаю, что раненому солдату не место на поле битвы, — Эрвин Смит непреклонен в своих стремлениях и желаниях. — Однако, когда мы узнает истину этого мира, я должен быть рядом с вами. — И это настолько важно для тебя? — всего на мгновение Леви почти теряет самообладание, смотрит удивленно, но старается быстро взять себя в руки. — Важнее здоровья ног? — Да, — капитан и раньше замечал это безумие во взгляде Эрвина, но сейчас оно особенно бросается в глаза. — Важней, чем победа человечества? — Леви неосознанно подходит ближе, почти не контролирует свои тело и язык, что бывает с ним крайне редко. — Да. — Важней, чем я? — вопрос слетает с губ прежде, чем капитан успевает подумать. — Да, — тут же отвечает Эрвин, будто по инерции. В кабинете повисла тишина. Леви чуть передёрнул плечами. Он не хотел задавать этот вопрос — слишком глупо, тем более для него. И он совершенно точно не хотел знать ответ — слишком очевидный, но от этого не менее болезненный. — Ясно, — капитан коротко кивает, он не подаст виду, что что-то не так. Он не глупая чувствительная барышня, не наивный парнишка — он знает, что другого ответа здесь быть не могло. Их чувства никогда не должны были стоять выше, чем цели. Он сам никогда не ставил их выше, и уж точно не ждал этого от командира Легиона Разведки. — Эрвин, я доверюсь твоему выбору, — голос холоден, как и взгляд. Капрал хотел уже выйти за дверь, потянулся к ручке и надавил на неё. Собственные пальцы немного подрагивали, и это было странно, непривычно. В сложившейся ситуации даже он — холодный и безэмоциональный — никак не мог сдержаться. По крайней мере, не на все сто процентов. Нужно было просто поскорее уйти, остаться в одиночестве и, схватившись за голову, постараться успокоиться. Дверь, уже приоткрытая, захлопнулась перед самым носом. Эрвин быстро оказался рядом и сделал это единственной оставшейся рукой — одним точным движением. Да, он сам сказал Леви только что, что нет ничего важней, чем его желание узнать правду. Но теперь не мог его так просто отпустить. На сердце стало тяжело и неспокойно. Так глупо и безрассудно. Всё это глупо и безрассудно. Его желание вести своих людей в бой, чтобы добраться наконец до заветного подвала, и желание Леви, чтобы этого не произошло. . Они оба безумны, просто каждый по-своему. — Я думал, что мы всё обсудили, — в голосе капитана звучит сталь. — Так и есть, — отвечает Смит, но всё ещё держит ладонью дверь. — Ну так? Что за сцена? — Леви чуть оглядывается через плечо, хотя это стоит ему немалых усилий — он правда хочет просто уйти. Эрвин молчит слишком долго. Молчит и смотрит своими светлыми голубыми глазами в самую душу. Леви не отводит взгляд, он уже давно привык. Но сейчас тяжелее. Ком подступает к горлу, но капитан не позволит себе сглотнуть его, чтобы ничем не выдать свои чувства. В конце концов, удивляться нечему. Когда он шёл сюда и уже знал, что собирается сказать, уже тогда — он был уверен в том, что услышит в ответ. Эрвин Смит никогда бы не отступился от своей мечты, ни за что не остался бы в тылу — сторонним наблюдателем. Его место всегда было во главе отрядов, верхом на лошади. Его слова всегда заставляли людей верить в то, что они не зря отдают свои сердца. Они смотрели друг другу в глаза уже слишком долго. Леви увидел вдруг брызги крови и, не сдержавшись, вздрогнул. Он видел их сотни, а, может, тысячи раз — не только наяву, но и в большинстве снов. Кто-то сказал бы, что к такому нельзя привыкнуть, но капитан, вроде как, смог. По крайней мере, он не терял голову, когда прямо у него на глазах погибали все те, кто вчера ещё сидел с ним за одним столом. Это неотъемлемая часть жизни разведчиков — потери. Потери, боль и кровь. Своими жизнями они прокладывают человечеству путь к свободе. Леви привык, смирился. Он не боялся крови и часто был залит ею с ног до головы, после чего приходилось долго и усердно отмываться. Он жил дальше, был лучшим, следовал за Эрвином из раза в раз, хотя большинство людей вокруг уже не раз сменились. Он ничего не боялся. Ничего и никого — ни гигантов, ни людей. Но в тот раз… В тот чёртов раз… Паршивый гигант откусил Эрвину руку. Один рукав форменного плаща или куртки болтался теперь свободно, и ветер на улице трепал его, как хотел. Это всего лишь рука, хотя для разведчика всё равно — слишком много, большая потеря. Но Леви всё думал: а что, если бы это была голова? Мгновенная смерть, наверняка, даже почти безболезненная. Капитан знал, что они не будут жить вечно. Ему казалось, что он уже давно привык и смирился с мыслью о том, что может умереть. И Эрвин тоже. Вот так просто — неожиданно выскочивший гигант откусит ему голову и сразу же забудет об этом, ломанётся к следующей жертве на своём бессмысленном пути. Да, какими бы хорошими, даже отличными, бойцами они бы не были — это не так важно. Эта война отняла жизни слишком многих умелых солдат. В тот момент, когда Леви увидел окровавленного командира, он не подал виду, но понял — нихрена он не готов. К своей смерти — возможно, но точно не к смерти Эрвина. Несмотря на все эти мысли в голове о долге, об отданных не просто так сердцах… Леви не хотел, чтобы следующим сердцем, которое придётся отдать ради блага людей, было сердце Эрвина Смита. Когда вопрос стоял так, капитан уже вовсе не был уверен, что ему есть дело до всех этих мечтаний о свободе и жизни за стенами. Внутренний голос кричал, что жизнь без командора будет очень хреновой, и не важно, где она будет проходить. — Леви, — Эрвин нарушил тишину, подался вперед, наклонился, чтобы лбом упереться в плечо капитана. — Я должен быть там. Правда должен. — Я это уже понял, — Леви хотел бы его отстранить, да никак не мог заставить себя сделать это, а потому стоял, напрягшись, без движения, словно древний истукан. — У каждого из нас своё место. Твоё — там, ты поведёшь людей. Хотя я всё равно предпочёл бы сломать тебе ноги. — А твоё место, капитан? Где твоё место? — спрашивает Смит, и голос его, как и всегда, спокоен, но Леви чувствует, что что-то не так. — Моё место будет там, где ты прикажешь мне быть, — также ровно отвечает он, и, наконец, поворачивается, вжимается в дверь спиной. Эрвин чертовски высокий. Или Леви слишком низкий? Он никогда об этом особо не задумывался и уж точно не переживал по этому поводу. В конце концов, рост никак не мешал ему быть лучшим солдатом среди разведчиков. Хотя, пожалуй, и в других подразделениях едва ли кто-то смог бы с ним потягаться. Но сейчас это было не важно. Леви смотрел снизу-вверх на своего командира, чуть хмурил брови и выглядел в целом не особо довольным. Зачем Смит задержал его? Для чего? Почему не дал уйти? Самообладание было уже на пределе. Леви не хотел, чтобы кто-нибудь, — пусть даже Эрвин — видел то, что творится у него внутри. — Послушай, Леви… — Хватит уже, — он отвечает довольно резко, отводит в сторону взгляд, хотя голос всё так же холоден. — Я понял всё, что ты мне сказал, и не собираюсь более тебя отговаривать. Что ещё ты хочешь услышать? Причины моего нежелания твоего присутствия на передовой? Думаю, они тебе известны. Что ещё? Если ничего, то дай мне уйти. — Леви, я люблю тебя, — говорит Смит и рука его ложится на щёку капитана, заставляя того возобновить зрительный контакт. — Это взаимно, — отвечает он. Эрвин всегда признаётся первым, и Леви всегда отвечает только так. Даже спустя столько лет с начала их отношений не может сказать те самые «три главных слова». Но Смит никогда и не настаивал на этом. Поступки говорят больше, чем слова, и сейчас командор наклоняется вперед, чтобы коснуться своими губами чужих. Этот поцелуй поначалу спокойный, медленный, постепенно становится ярче. Леви не сопротивляется, отвечает на него и понимает, что сдерживаться всё трудней. Эрвин прижимает вдруг капитана к двери почти всем своим немалым весом. Его губы перемещаются на шею, покрывают её короткими поцелуями, а рука опускается на чужое бедро, сжимает его сильно, давит, заставляет податься на встречу. — Эй, — Леви упирается рукой ему в грудь. — Самонадеянно даже для тебя верить в то, что я сейчас захочу заниматься сексом. — Я прошу тебя, — Эрвин говорит это, опаляя дыханием его шею. — Другой возможности у нас может не быть. — Не смей, — голос капитана даже не дрогнул, хотя всё сознание озарилось вспышкой секундной ярости. — Не смей так говорить. Леви — реалист, но он не хочет в это верить. Хочет думать, что у них будет ещё много возможностей, хотя в последнее время выкроить время для себя стало действительно трудно. Когда-то давно, словно бы целую вечность назад, когда их отношения только начались — времени было куда больше. Конечно, Легион Разведки всегда в делах и тренировках, но тогда, будто бы, было легче. Леви не хочет верить, что больше не будет возможности, но сдаётся. Только в тех ситуациях, которые касаются Эрвина, он может сдаться. Может отдаться на волю чувствам, позволить им захлестнуть себя с головой. Вот как сейчас, когда губы Смита жадно терзают кожу на шее, а рука с трудом справляется с одеждой — приходится помочь. Ключ в замке поворачивается быстро, и Леви уже лежит на столе, перед этим всё же аккуратно сдвинув бумаги в сторону. Сейчас он сам забирается на стол, а раньше Эрвин хватал его и усаживал на горизонтальную поверхность, словно бы лёгкую куклу. Это раздражало Леви тогда, но сейчас он отдал бы многое, чтобы Смит снова мог сделать так. Их поцелуи давно уже стали такими — страстными, но с привкусом отчаяния. Леви цепляется руками за плечи своего командира, обвивает ногами его бёдра. Рядом с Эрвином он может быть каким угодно, даже таким — открытым, возбуждённым и слегка покрасневшим. — Чёрт, — Смит редко ругается, но сейчас ему неудобно, он ещё не до конца приловчился к своей новой жизни с одной рукой, а потому никак не может подобрать нужную позу, чтобы не заваливаться вперед, когда ладонью подхватывает капитана под бёдра. Леви старается помочь ему, как может. В итоге решает, что пора поменять положение — отталкивает Эрвина от себя, но лишь для того, чтобы тот сел в кресло, а капитан забрался на его колени. В кармане штанов Смита была смазка. Похоже, он, как всегда, продумал всё заранее, но сейчас это не имеет значения. Леви упирается в его широкие плечи, устраивается поудобней, как может, и направляет одной рукой в себя большой член командора. Они уже довольно давно не делали этого, потому получается не сразу, но капитан настойчиво опускается с каждым разом всё ниже, запрокинув голову и тяжело дыша. Он не хочет верить, что больше у них не будет возможности. Рука Эрвина скользит по груди, вниз, пальцы по-хозяйски сжимаются на пятой точке капитана, но ненадолго — после они вновь перемещаются вверх, обхватывают шею. Леви наклоняется чуть вперед, ему неудобно, но он хочет поцеловать Смита. Хочет запомнить, каково это — чувствовать вкус его губ. Он садится на член командора резко, отрывисто, с трудом сдерживает стоны — ещё не хватало, чтобы кто-нибудь услышал, чем они занимаются тут среди белого дня. Леви кусает губы своего начальника, а тот в отместку оставляет отметины на его шее и плечах — наплевать, их никто не увидит. Никто, кроме них самих, ведь только для них это и важно. Леви чувствует вдруг, что его руки дрожат. Пальцы цепляются за спинку кресла, сжимаются на ней так, что костяшки белеют. Он отдаётся Эрвину Смиту без остатка, и тот отвечает тем же — начинает толкаться вверх, вбивается в тело, что есть сил, и с губ его срывается настоящий звериный рык. — Не смей, не смей говорить, что у нас не будет больше времени, — говорит капитан тихо и ровно, но руки его всё так же напряжены, чтобы скрыть дрожь. То отчаяние, с которым Леви начинает вдруг двигаться, заставляет Эрвина притормозить, податься вперёд и обхватить это маленькое, но отнюдь не хрупкое тело рукой, прижать к своей груди. Смит не перестаёт входить в своего капитана короткими толчками, но обнимает его так крепко, как только может. Целует в макушку, а после — в щёки и в губы. Он тоже хочет запомнить этот момент. Не знает, почему, но от чего-то уверен, что это очень важно. Именно сейчас это по-настоящему важно. Леви никогда не любил такие нежности, но сейчас не сопротивляется. И всё же он недолго будет позволять так обнимать себя, уже очень скоро капитан отстранится, а потом и вовсе слезет с колен командора, но только для того, чтобы сесть на его член теперь спиной к лицу. Не хочет, нет, не может больше смотреть в ясные голубые глаза, которые всегда чуть темнеют во время их близости. Не выдерживает их взгляда впервые за долгое время. Не хочет думать ни о чем — ни о плохом, ни о хорошем. Хочет просто двигаться вверх-вниз, чувствуя, как приятно горит всё внутри, когда член Смита касается чего-то там, какой-то особенной точки. Приходится позволить себе тихие стоны, пока рука Эрвина держит его сзади за волосы. И немного громче они становятся, когда она перемещается на член капитана, чтобы ласкать его в такт движениям. Леви помнит, как их захватывала страсть раньше. Жизнь всегда была опасной и очень часто висела на тонком волоске, и это подстёгивало их, разжигало в душах настоящее пламя. Но сейчас всё было иначе. Леви чувствовал, что ему хорошо, как и Эрвину. Они оба наслаждались процессом, отдавались друг другу, как могли — без остатка, но почему-то на душе было паршиво. И никакая страсть не могла заглушить это отвратительное предчувствие, это приближение чего-то неизбежного и отнюдь не радостного. Леви никогда не плакал, и сейчас не собирался. Он не знал, сколько времени они занимались сексом, потерял его счёт. Не помнил, в какой момент снова оказался с командором лицом к лицу, и целовал его в губы долго, и обнимал за шею как-то слишком уж крепко. Не помнил даже, как всё закончилось. Не осознал, в какой момент кончил Эрвин, а в какой он сам. Все ощущения были какими-то смазанными, а под конец значение имели и вовсе только ясные голубые глаза, в которые он всё же решился посмотреть, да так больше и не смог отвести взгляд. Он тонул в них, терялся. Ничего больше во всём мире не могло так же влиять на него, как эти глаза. Уже потом он стал снова холодным и будто бы отстранённым, даже когда помогал Эрвину одеться. Тот, наверное, мог бы и сам, но от чего-то хотелось принять в этом участие, что совсем не вязалось с равнодушным взглядом. — Я уверен в успехе операции, — сказал вдруг Смит, когда капитан застёгивал пуговицы на его рубашке — медленно и аккуратно, со всем педантизмом, который жил в потёмках души Леви. — Я уверен, что на этот раз у нас всё получится. Слышишь? Я уверен, что у нас ещё будет время. — Хорошо, — капитан, закончив с пуговицами, отходит на шаг, чтобы придирчиво оглядеть свою работу. — Если ты уверен в этом, то у меня нет причин сомневаться. До встречи, Эрвин. У меня ещё куча дел. Наверное, впервые ему жаль, что ни один из них не способен в полной мере проявить эмоции. С другой стороны — для таких, как они — это была бы непозволительная роскошь. Выйдя из кабинета, капитан почти сразу столкнётся с Ханжи. Он бросит на неё лишь один короткий и холодный взгляд, и девушка не скажет ничего, хотя по её глазам всё и так будет понятно. Но, пока она молчит, Леви не станет даже обращать внимание — у него голова и так забита непонятно чем, а впереди у них тяжелое испытание. *** — Титан кидает камни! Всем взять лошадей и бегом к стене! Леви кричит, а солдаты — совсем молодые, только присоединились к разведке — исполняют его приказ, хотя и трясутся при этом от страха Кто бы мог подумать, что всё обернётся настолько хреново. Хотелось бы сказать, что бывало и хуже, но это вряд ли. Тут уже никому не удастся сохранить самообладание, даже такому, как Леви. Ему бы думать только о том, как выжить, как победить, но почти все мысли заняты одним человеком — ожидаемо, но чертовски не вовремя. — Командор! — кричит вдруг один из молодых разведчиков, и Леви тут же оборачивается. Что же, Эрвин пока жив и даже вполне здоров. Всего на одно мгновение, на крохотную секунду, но становится легче. Может быть, ещё есть надежда. Маленькая, призрачная, но всё же надежда. Леви всегда видел её в своём командоре, но, судя по его словам сейчас, дела у них хуже некуда. Леви сразу видит ЭТО в глазах Эрвина. Он знает этот взгляд, видел такой и у других солдат, раньше, давно, будто сотню лет назад. Взгляд тех, кто принял свою судьбу и готов отдать своё сердце. Камни летят, уничтожая всё на своём пути. Земля усыпана частями разорванных тел, залита кровью. Новобранцы кричат от ужаса, и сложно осудить их за это. А Леви молчит, смотрит в ясные голубые глаза и молчит. Похоже, он зря доверился. Так и знал ведь, что никому, кроме себя самого, доверять нельзя. Даже Эрвину. Он должен был остаться там, в тылу, сидеть и переживать, а после… А после узнать, что всех его людей перебили? Ужасно эгоистично желать ему чего-то подобного. Леви закусывает всего на мгновение губу. Как бы ему не хотелось, чтобы всё было иначе, но нет, командор Эрвин находится на своём месте. И он, сам Леви, тоже находится на своём. И есть ещё надежда, пусть и совсем призрачная, что кое-что может получиться. — Эрвин, если считаешь, что шансов на контратаку у нас нет — пора отступать, — он говорит это и голос, наверное, впервые в жизни, немного дрожит. — Поднимайся наверх и буди Эрена. Собирайте как можно больше людей и бегите. Так мы хоть кого-то спасём. Эрвин знает, что имеет ввиду его капитан. Знает, кого на самом деле тот хочет спасти. Они смотрят в глаза друг другу слишком долго, пока в стороне кричат новобранцы, а камни рассекают воздух уже очень близко. Леви продолжает говорить, озвучивает ещё одну свою идею, делает вид, что нет ничего странного в его планах, но Эрвин раскусывает его в одно мгновение. — Леви, а что будешь делать ты? — Сражусь со звероподобным, — отвечает капитан так, будто нет в этом ничего страшного. — Попробую его отвести. — Невозможно, — в голубых глазах Эрвина боль. — Ты даже подойти к нему не сможешь. Ещё один тяжелый разговор. Леви не помнит уже, когда последний раз у них бывало по-другому. Они были вообще хоть раз в жизни просто счастливы друг с другом? Наверное, нет. Эрвин всегда был одержим своими идеями больше, чем чем-либо ещё, а Леви никогда не хватало смелости показать, что он чувствует на самом деле. Он так хотел верить, что ещё будет время, что он успеет… — А мы сможем? — быстро спрашивает он про контратаку. — Да, — просто отвечает Эрвин. — Ну и чего ты раньше молчал? — глаза капитана горят. — Скорее выкладывай свои идеи! — Если план удастся, то тебе выпадет шанс расправиться со звероподобным, — Смит говорил спокойно и ровно. — Но мне с рекрутами придётся отдать за это жизнь. Глаза Леви тут же погасли. Когда Эрвин сел на какой-то старый ящик и заговорил, капитан уже знал, что всё решено. Он почти не слушал слов командира, слушал скорее просто его голос. Ведь как знал, что надо всё получше запомнить — всё, каждую мельчайшую черту. Он всегда знал, что Эрвин Смит — безумец. Знал, что тот одержим своими идеями, мечтой своего отца. И знал, что когда-нибудь они оба отдадут свои жизни, свои сердца ради того, чтобы люди могли узнать что-то большее. Но сейчас… Сейчас это казалось бредом. Леви знал, что этот момент наступит. Знал ещё тогда, в кабинете у Эрвина, когда пытался уговорить его остаться за стеной Роза. Тогда ещё была надежда, но сейчас от неё не осталось и следа. Леви не мог быть эгоистом. Он должен был отпустить командора, чтобы тот исполнил свой долг. Эрвин был не прав тогда, в кабинете. Весь мир был важней, чем чувства одного капитана и мечта одного командора. Та самая пресловутая надежда человечества — тоже важней. Леви никак не мог поверить в то, что они прощаются. Он упал на колени перед человеком, который смог когда-то разжечь свет в его душе, что давно прозябала во тьме. — Ты хорошо сражался, — слова давались с трудом, но шли от сердца. — Лишь благодаря тебе мы зашли так далеко. Я решу за тебя. Отбрось свою мечту и умри. Веди рекрутов на верную смерть, а я уничтожу звероподобного. Лицо Эрвина, с упавшей на него тенью безумия и сомнения, вдруг прояснилось. Взгляд голубых глаз привычно устремился на капитана. — Леви… — начал он, смотря чуть удивлённо, и впервые в жизни не зная, что собирается сказать. — Замолчи, — прервал его капитан. — Не думай, что мне легко это говорить. Я знаю, что многие считают меня бесчувственным, но ты, Эрвин, должен знать, что это не совсем так. Сейчас у нас нет другого выхода, я понял это. Мне хотелось бы послать всё к чёрту. Хотелось бы, чтоб ты исполнил своё обещание, и у нас было ещё время, была возможность. И мне жаль, что это не так, Эрвин. — Мне тоже жаль, — Смит смотрел на него мягко и чуть улыбался — таким он не был, наверное, никогда раньше. — Я… — Я люблю тебя, Эрвин, — быстро говорит Леви, понимая теперь, что времени больше нет. — Мне жаль, что я не сказал это раньше. — Всё хорошо, я всегда это знал. Рекруты могли видеть их, но никакого значения это более не имело. Леви всё ещё стоял на одном колене, а Эрвин наклонился к нему, чтобы запечатлеть на губах поцелуй. Короткий и горячий, со вкусом пота и крови. Прощальный. Последний. Леви рассекал воздух на своём УПМ и не плакал. Он никогда не плакал, не стал и сейчас. Он всегда справлялся по-другому, кромсал гигантов одного за другим, с такой жестокостью, на которую был не способен, наверное, никто из людей. Только вперёд, от одной твари сразу к другой, чтобы не слышать крики откуда-то снизу, чтобы не смотреть туда, чтобы не увидеть там Эрвина Смита, который был ещё недавно командором Легиона Разведки, был сильным и умным, был самым близким для него человеком, был его светом, был любовью, был надеждой… Только вперёд, от одной твари сразу к другой. Чтобы исполнить свой долг. Без сожалений. *** — Почему, Леви, я не понимаю! — Ханжи смотрела на него таким взглядом, которого раньше у этой женщины он никогда не видел. — Я думала, что ты… Что вы с Эрвином… — Заткнись, — коротко бросил капитан. — Ни ты, ни кто-то ещё и не должны понимать. Я знаю, что я сделал и почему. Я просто отпустил его, потому что он заслужил это. Заслужил покой. Ханжи говорит что-то ещё, кричит, ругается. Леви плевать. Он словно бы ослеп и оглох. Во всём мире погас вдруг свет, но он должен зачем-то продолжать двигаться вперёд. Нет, он знает, зачем. Он должен исполнить мечту Эрвина Смита, даже если тот больше не с ним. Есть цель, и пока больше нет препятствий. Есть боль — безумная и всепоглощающая. Леви даже не знал, что всё ещё способен испытывать что-то подобное. В тот момент, со шприцем в руке, он даже не сомневался в том, что должен делать. Плевать хотел на Эрена и Микасу, на весь поганый мир. Значение имела только возможность вернуть Эрвина. И тогда у них было бы время, была возможность, и Леви не стал бы пренебрегать ею в этот раз — он смог бы себя пересилить, смог бы сказать всё, что думает, что чувствует. Он не позволил бы упустить всё это ещё раз. Не был бы больше идиотом, который не способен никого пустить в свою душу, даже того, кого полюбил. Но в тот момент, когда Эрвин вскинул вдруг руку, Леви понял наконец-то кое-что ещё. Никто не знал, не видел этого — безумия, скрытого внутри умного и уважаемого командора разведчиков. Никто не знал, какое бремя несёт этот человек — бремя мальчика, который просто задал не тот вопрос не в то время. Капитан Леви Аккерман очень хотел, чтобы у них ещё было время. Но он не мог заставить себя обречь этого человека на продолжение его страданий. Выбор был очевиден. Командору Эрвину Смиту настало время… Отдохнуть. И свет погас, но он будет двигаться вперёд. И уже потом, намного позже, стоя на берегу океана, он увидит в голубой воде отражение таких же ярких голубых глаз. Что-то в груди сожмётся и сердце предательски кольнет. Жаль, что он не умеет плакать. Возможно, стало бы легче. Это было бы очень кстати.