Не победивший

      Сегодня в особняке Шелби прошли похороны. Хоронили брата хозяина, Артура Шелби.       Томми стоит перед свежей могилой. Ароматы недавно срезанных цветов чудно перемешиваются, норовя весело пощекотать нос, но превращаются лишь в кислый запах горечи. Горечи потери и поражения. Прохладный осенний ветерок чуть продувает лёгкое пальто, далёкое ржание лошадей в стойлах пробуждает наивные детские воспоминания, а холод бледной стали на затылке даёт немного отрезвления. Представишь, как сладкая, острая сталь будет пересекать замученные вены, как кровь несколькими милыми водопадиками будет окрашивать землю в цвет окончательного и бесповоротного поражения, и понимаешь, что лучше этого не делать.       Это отрезвляло. Нет, Томми не будет этого делать. Что хорошего в длинной, жалкой смерти от потери крови? Что хорошего в том, что на глазах испуганного выбежавшего сына он будет черно-красной кляксой валяться на могильной земле и повторно осознавать своё поражение? Нет, всё следует сделать по-другому. Совсем чуть-чуть. Другое место. Быстрая смерть. И как можно скорее! О, да…       Томми уже с трудом понимал, что происходит с его разумом. Если до смерти Артура он прекрасно осознавал свои слабости, свои ломки сознания и отчаянное пристрастие к опиуму, то после признания брата в теле с перерезанным горлом в подсобке здания, где выступал Мосли, после признания своего поражения, всё будто заморозилось. Томми боялся. Боялся сделать лишнее движение, лишний шаг не туда, подумать лишнюю мысль, выкурить лишнюю сигарету. Только бы остаться в сознании. Только бы не сойти с ума.       Хотя, курил он всё равно нещадно. Вот и сейчас, практически не чувствуя обжигающего дыма, смешивающегося с ядовитыми запахами прощальных цветов, с робко подступающей предзимней свежестью, он жадно затягивал последнюю сигарету. Что он будет делать, когда откроет портсигар и обнаружит пустоту, Томми знал. О, он всё знал и понимал. Казалось, галлюцинации и сдвиги сознания остались в далёком забытьи — теперь есть только мертвенное, бесчувственное понимание. Осталось только сказать последние слова брату, кратко объясниться. Перед сыном и Лиззи он сделать этого не сможет. Вновь заглянут в его глаза глаза Грейс, настороженно смотрящие на него с детского непонимающего лица, вновь положит на уставшие плечи тонкие руки жена, вновь жизнь вторгнется в его душу, отравит похлеще всякого ирландского виски и трубки, плотно набитой дешёвым куревом. Вновь яд частичного исцеления тронет его разум, который сейчас так притягательно чист. Боже, если ты есть, пусть же так и останется.       — Я проиграл, Артур, — незнакомый, высокий голос вырвался из хриплой глотки. — Нашёлся тот, кого я не смог победить.       Ветер лениво, как бы выжидательно встряхнул полы пальто. Как бы спрашивая, не передумал ли, как сотни раз до этого.       — О, нет, — лихорадочно ответил ветру Томми, понижая голос до шёпота. — Нет, я готов. Полностью.       Быстрый взгляд на небо, как тогда, подле специально выкопанной для него могилы. Но если тогда раздался щелчок вставляемого патрона в тяжёлый револьвер, после которого он развернулся, дабы насильно покориться судьбе, то сейчас он всё сделает сам. Чуть подрагивающие пальцы вынимают патрон, на котором проблеск уходящего в сумерки солнца, едва пробившегося сквозь мёртво-серые, грязные облака, выделяет именную подпись: «Том». Патрон с успокаивающей покорностью вставляется в магазин. Рука, держащая заряженный пистолет, тверда и двигается плавно — знает, что значит нажать на курок без промедления. Песчаные, колючие губы с трудом разжимаются, чтобы произнести последнее:              — Зима была холодной, Артур.       Ноги сами уводят его на поле, недавно засеянное озимой пшеницей. Под ногами противно елозит почва, будто, радостно скалясь ровными вспаханными линиями, приглашает в свои мягкие объятия. Томми не обращает внимания. Скоро он воссоединится с ней, скоро увидит осуждающий её взгляд, а потом канет в адский котёл мучений. Как скоро. И как долго он ждал.       Из тумана настороженно глядит Грейс. Не медовое солнышко, какой он её помнил, а серое, бесформенное существо, настороженно уставившееся на него. Плевать. На всё плевать. Всё, хватит. Хватит, он сказал! Он проиграл. Проиграл, да. Нет. Нет! Он не победил.       Губы непривычно искажает кривая усмешка, вызывая противный треск рваной плоти.       Не победивший.       Туман расступается перед ним, как бы провожая в последний путь.       Зима была холодной… Томми.       Грейс говорит что-то, протягивает руки, будто уговаривая остаться, но он не слушает. Не желает слушать. Чтобы заглушить вновь полную разными голосами и криками голову, он гневно кричит.       Рука чрезмерно резко подскакивает к виску. Палец, однако, довольно плавно давит на спуск. Едва слышимый грохот. Едва заметный укол, как у комара — небо, последний раз представшее перед глазами; луч солнца, прощаясь со всем миром, протянулся на лицо. На лицо, уже не чувствующее его живительного тепла. Это лицо было уже мертво, а глаза, уставившиеся на небо — уже без привычного усталого огонька дерзкой борьбы.       Из дула пистолета, сиротливо вывалившегося из ладони, медленно тянулась струйка дыма, смешиваясь вскоре со всё сгущающимся туманом.       А через несколько часов туман ушёл. Ушли и мёртвые облака, засветило солнце, оказывается, ещё не полностью ушедшее за горизонт. На пшеничном поле валялся пистолет в каплях крови, а труп, недавно лежавший на сырой земле, исчез.

***

      — А мы будем праздновать Новый год?       — Нет.       — Будем.       — Нет, я сказал, — взгляд Силко похолодел на пару оттенков. Джинкс ничуть не смутилась. Руки её словно отдельно от разума игрались с заводной игрушкой-обезьянкой с оторванным ухом и выдранным глазом, лицо же девочки выражало пристальнейшее внимание к глазам Силко. Взгляд последнего то опускался на документы, в полном порядке рассортированные на столе, то поднимался и строго впивался в невинное детское личико. Причём при каждом следующем таком круге он словно быстрее и быстрее опускал взгляд, всё невнимательнее работал — приходилось перечитывать единственный рапорт по нескольку раз — всё более раздосадованным выглядел. ленькая Джинкс уже научилась худо-бедно читать нового опекуна, и понимала — ещё немного дожать, ещё чуть добавить дрожи губам — и эта внешне неприступная крепость рухнет, вызвав после себя клубки едкой пыли, которая проявится в каком-нибудь почти обидном комментарии, тяжёлом вздохе и отчаянным согласием.       — Я хочу отпраздновать Новый год, — вновь потребовала она.       — Я не праздную глупые праздники.       — Ты хоть что-нибудь празднуешь? — в голосе ребёнка прорезался сарказм.       — Через пару месяцев отпраздную год со смерти Вандера, — устало буркнул он.       Он вступил на опасную территорию. Джинкс вся подобралась, хотя внешне это было почти не заметно. Смерть Вандера неумолимо заставляла вспоминать ту ужасную ночь. Просто ужасную ночь. Подробности прокручивать перед глазами не было сил.       — Отлично. Тогда через три дня празднуем Новый год.       Бескомпромиссность тона девочки вызвали улыбку у мужчины, но взгляд Джинкс был слишком серьёзным. Она достаточно намучилась за этот почти год. Да, Силко как мог успокоил её, рассказав и свою историю предательства близким, которая на несколько недель растрогала ребёнка, историю о том, зачем на самом деле Вандер её усыновил, кто на самом деле Вай. Нет, Джинкс никогда не была глупой девочкой. Она понимала, что Вандер — хороший отец, но воспитывающий в основном сестру. Понимала, из-за кого все её друзья обернулись в трупы на том складе. Кого на самом деле она хотела остановить, когда отправляла в путь судьбоносную мартышку. Почему Вай бросила её.       Но были ли силы признать всё это? Выдержать, грустно усмехнуться, пожать плечом и жить дальше? Нет, не у маленькой девочки, которой так не хватало любви, и которая наконец начала её получать. От врага. Но теперь нет — от наставника, учителя, отца. От человека, в объятиях которого легко уходили все страшные, жестокие голоса, часто врывающиеся в её надломленное сознание и хозяйничающие в нём, как заблагорассудится. Короче говоря, нет ничего удивительного в том, что Джинкс после года привыкания к новому укладу жизни, захотела чего-то праздничного. И повод был — правда, в нижнем городе как таковой Новый год не отмечается, в силу отсутствия материальных и моральных сил, но какое-то подобие атмосферы создаётся. На короткое время снижается преступность, владельцы лавок чего угодно, от выпивки до труднодоступных лекарств, жалко, но кое-как украшают свои заведения, а в руках детей, гурьбой бегающих в проулках, чаще появляются сладости, чудом перепадающие с лопающегося от богатств Пилтовера.       — Нет.       — Да.       — Ладно, несносная девчонка! — о, а вот и слом. Силко клацает зубами, крепко сжимая их и не позволяя вырваться отборной ругани, а руки отталкивают документы. — Ладно. Мы отпразднуем Новый год. Довольна?       Джинкс благодарно улыбнулась и пошла в свою комнату. Она забыла, что заместо вырванного глаза обезьянке нужно вшить что-то другое. Более крутое. Желательно красное. Девочка облизнулась.       Силко устало прикрыл глаза ладонью, с напускной леностью посматривая за удаляющимся ребёнком. Да, противно. Противно соглашаться, тем более на праздник. Но ради её взгляда, вновь наполняющегося надеждой?.. Пожалуй, Новый год будет наилегчайшей из его уступок.       Итак, прошло три дня. Непосредственно в последний день Силко был вынужден отлучиться, так как случилась забастовка на стройке нового завода по производству Сияния. Король Зауна только начинал строить свою империю, где он будет на самой вершине. Тонны работы, тяжёлая должность главного барона нижнего города делали график Силко очень плотным — едва оставалось время вечером посидеть со ждавшей его весь день Джинкс, провести несколько уроков и прочитать ей пару глав интересной книжки. После этого он выпивал кофе и садился работать ещё пол ночи, и только потом засыпал без снов. Неудивительно, что, подавляя восстание в ночь на Новый год он совсем забыл тот факт, что обещал одному ранимому голубоволосому существу быть с ней и праздновать. Забыл совершенно.       Поэтому для него стало полнейшей неожиданностью пустой второй этаж центрального бара и пустая комната девочки. Все верхние помещения были украшены непонятно откуда взятыми гирляндами, в углу кабинета стояла из барахла смастеренная ёлка с корявой, чуть мерцающей звездой на верхушке. На обеденном столе две кружки с остывшим чаем, нечто круглое, смутно напоминающее пирог. Вероятно пирог, ибо по кухне как ураган прошёлся. На кровати девочки лежат какие-то цветные бумаги и средних размеров кукла, которую Джинкс смастерила явно недавно — краска с тонкой конструкции ещё не высохла, а правая нога явно нуждается в доработке. Кукла смутно напоминала его самого. Всё будто брошено. Окно открыто настежь.       Силко в бессилии лёг на кровать малышки — подушка была ещё тепловатой, чуть мокрой (неужели плакала?) и пахнущей непонятным запахом детства и горькой обиды. Правитель Зауна резко подорвался и направился в кабинет — ему предстояло напрячь все связи и перепотрошить весь город…       На столе лежал детский рисунок.       …но он найдёт только что обретенную дочь.

***

      Дрожащие руки рвано выводили янтарный глаз на только что сделанной кукле. Наворачивающиеся слёзы мешают видеть. Весь день она старалась устроить праздник: с весёлыми песенками ещё со времён, едва помнилось, матери и Вай, Джинкс украсила дом и даже смастерила подобие украшенного деревца. Да, электричество немного сбоит, ну да ладно. Мерцание даже лучше. Затем она отрыла в большой библиотеке Силко затхлую запылённую поваренную книгу, по которой с минимальным набором ингредиентов смогла сварганить, она надеялась, нечто сладкое и съедобное. Когда все приготовления были завершены, Джинкс нарисовала плакат, на котором Силко и Джинкс, держась за руки, стояли рядом с настоящей, большой и зелёной ёлкой. Может, когда-нибудь она в действительности увидит настоящее дерево, а не ядовитые зелёные пары города.       Так и села она перед дверью, дожидаясь Силко, помня обычное время его возвращения. Ну, не позже одиннадцати. Точно придёт. Он же обещал. О, да он обещал. Он не как некоторые. Силко всегда держит обещания. И сейчас он должен прийти. Вот сейчас. Прямо сейчас. Ну же! Они будут праздновать! И он её похвалит за обустройство праздника!..       Часы пробили двенадцать, а холод сковал её. В прострации она бросила плакатик на рабочий стол и направилась в свою комнату. «Ну, это ничего. Мало ли, бывает. Силко — занятой человек. Всё бывает. А я пока на утро подарок приготовлю». Первой мыслью пришла кукла. Почему? Джинкс не думала особо. Просто начала делать, но всё предательски валилось с рук. Пальцы кололись инструментами и иголкой, детали постоянно не хотели соединяться в то, что нужно, а краска нелепо наносилась и образовывала странные разводы. Нога у куклы болталась, и правильно сделать её сил уже не было. Зато были долго копившиеся слёзы, которые, когда часы пробили уже три ночи, непроизвольно начали сочиться из глаз.       «Он такой же, — шептал на ухо Майло. — О, кто это бросил маленькое недоразумение? Кто? Новоявленный папаша!»       — Заткнись! — визг пронёсся по этажу, стихнув в продуваемых коридорах.       «— Предатель… — мерзко напевал Майло. — О, все кругом предатели…»       Руки, перепачканные в краске, в отчаянии сжали голову.       — Опять вы! Уходите! — и она в бессилии заплакала, откинувшись на подушку. Но демоны не отступали, нет, они нависали над ней, со страшными, кривыми, горящими лицами, они шептали, они разрывали на части. — Не-е-ет!       Последний крик сопровождался бегством. Она просто не могла быть запертой одна против своих демонов. Ей хотелось спокойствия, любви, понимания, но осознавала ли она это? Нет. Просто бежала, как бежит несмышлёный ребёнок, не знающий, что ему делать. Вот и Джинкс бежала. Пока ноги сами не привели к тому почти разрушенному складу, где всё и началось (или закончилось?). Дует ледяной ветер, перед глазами предательство сестры и смерть её друзей, труп Вандера и монстр, бьющийся в дверь.       Джинкс села недалеко от разрушенного моста, забилась в нишу из обломков и закричала. Затем плач, а затем крик. Истерика, тонкая одежда, зима и ветер. И ни души вокруг. И снова плач.

***

      Первым, что услышал Томми, это истеричные рыдания и стук чего-то об металл. И только затем жуткий холод. Глаза открылись легко, тело резко село, на удивление, не вызвав чёрные точки в глазах. Казалось, он помолодел лет на десять. Будто он только-только оформившийся мужчина, патриотично сжимающий в кулачке агитационный плакат и стоящий в очереди на военный набор добровольцем. Чувство чего-то впереди было такое же и сейчас. Том огляделся, отмечая единственной проблемой дикий мороз и отсутствие сигарет. Настроение необоснованно хорошее. Но в чём-то подвох. Нет, он не мог очнуться в новом мире (а что это был очередной подарок судьбы, он не сомневался) без какого-нибудь изъяна.       — Вот ты и здесь.       Голос, высекающий могучими взмахами смертоносные полосы на сердце. Грейс, стоящая позади, с ненавистным голубым сапфиром в тонких пальцах.       — Вот мы и здесь. Забавно, Томми. Ты бежал. Но пришёл лишь к самому. Самому. Началу.       Томми, откровенно говоря, плевать. Он смеётся. Так сильно, как никогда в жизни не смеялся. Кажется, его истеричный хохот отлично рифмуется и с плачем на фоне. Конечно, судьба, ну конечно! Новая жизнь, новый путь, но сознание! Сознание, его холодный рассудок и сухой расчёт, его главные преимущества — они под угрозой. Под угрозой сумасшествия. Плюнув под ноги Грейс, которая резко как-то побледнела, стала едва видимым силуэтом, и к которой в новом мире он не испытывал ничего, кроме противного чувства потери контроля над собственным разумом, Том развернулся и, поправив пальто с неизменным козырьком, направился на звуки детского плача.       Пройдя держащийся на честном слове мостик, Том быстро оценил обстановку. Заброшенный склад, причём явно после аварии. Несколько таких он видел в Бирмингеме ещё на заре своей карьеры, когда город был той ещё дырой в заднице. Видимо, он попал в подобное поселение. Символично. Плач доносился из обломков ржавых листов, упавших с крыши. В чуть продуваемом «гнезде» плакала и билась в истерике девочка лет десяти. Цвет волос, как у неё, Том видел впервые — насыщенный голубой, настолько насыщенный, что будто натуральный. Лицо ребёнка было мокрым, немного в крови и светящееся безумием. Особенно глаза — с оттенком фиолетового. Гнев, бешенство, печаль, обида, горечь, отчаяние. О, он хорошо умеет читать эмоции. Особенно те, которые сам изо дня в день видит в зеркале.       — Хэй, маленькая мисс.       Его хриплый, но явно помолодевший голос заставил вздрогнуть. Только сейчас был замечен плащ, чуть увеличившийся в плечах. Чудно, он помолодел. Жаль, что не разумом. Девочка плакать не перестала, но внимание её он захватил. Она с минуту смотрела на него, отчаянно смаргивая все льющиеся слёзы, а потом закричала:       — Заткнись! Нет! — и судорожно зажала уши, как крольчонок, забитый в угол голодным волком.       Том с потрясением чувствовал дежавю. Не он ли, стараясь не разбудить Лиззи, яростно шипел Грейс сгинуть, но она продолжала его мучить? Не говоря больше ни слова, он, заметив пижамное одеяние девочки, с трудом залез в тесное, относительно безветренное гнёздышко, открыл ставшее очень кстати большим пальто и укрыл дрожащее существо, кожей слившееся почти с волосами, крепко прижав к себе. Как он справлялся с ужасами создания? Как прогонял демона? Чем помочь?       — Тшшш, тихо, тихо. Демоны не любят тишину, — он шептал тихо, нежно, словно успокаивал сына после ночного кошмара. — Они любят смотреть на тебя в мучениях. Они провоцируют. Они питаются твоими страданиями.       Девочка прекратила рыдать и застыла, изредка шмыгая. Она слушала.       — Демонам надоест дразнить тишину, и они уйдут. Все уйдут. Всё будет хорошо.       Девочка уже не шмыгала. Она чуть приподняла голову и в показном недоумении посмотрела прямо в глаза. Том чуть улыбнулся.       — Я из другого мира. Случайно попал сюда. Но люди везде одинаковы. С одинаковыми проблемами, — он вздохнул и нервно отвёл взгляд.       Он и не думал, что не сможет смотреть в живое зеркало.       Девочка пожевала пухлую губу. Поддавшись непонятному порыву, Том достал белоснежный платок и начал нежно вытирать её лицо. Господиперестаньбытьгрёбанымзеркалом.       Наконец в её глазах промелькнула эмоция, отличная от его.       — Джинкс, — почти неслышно прошептали её искусанные губы.       — Томми.       Почему он представился ей такой вариацией имени, которой его называли только члены семьи? Не знает. Впрочем, как и не знает много о том, где он и как сюда попал. Но стало несравнимо легче — Джинкс была рядом, а Грейс, звонкими каблуками следовавшая за ним вплоть до их гнёздышка, исчезла.       — Всё будет хорошо? — устало спросила Джинкс.       — Конечно, — ответил Том вполне искренне.       — С Новым Годом, — пробормотала Джинкс будто в смущении, но на самом деле расслабляясь и засыпая.       Том откинул голову на ледяной металл, чувствуя, как метель закидывает даже сюда немного снежинок. Слух едва улавливал далёкий бой часов. Стояла зима.