все думают, что кенни...

все думают, что кенни наркоман. что он конченный мудак, способный вкинуться всей кислотой на вечеринке и запить все дешманской водкой. все думают, что кенни имеет шлюховатую репутацию, все думают что он отсосал кому-то за десять баксов. все думают, что кенни напивается в хлам, и никто не удивляется, если маккормик приходит в школу с синяками под глазами и красными белками. но что на самом деле? кенни… кенни плачет по ночам, когда родители дерутся. кенни смеется так звонко, так по-детски, как язык у кого-то поворачивается так сказать? он блядский ангел, у которого изо рта льются слова, не очень подобающие его виду. чтобы выглядеть как ебанный всевышний ему нужен лишь нимб да крылья, остальное есть. он умирает каждый день, он просыпается в своей кровати и снова умирает. почти каждый день. он умирает на вечеринках, на прогулках, в школе, в любой ситуации, что бы не произошло, любая тупая ситуация может убить маккормика. но недавно это закончилось. смерти закончились — слезы по ночам и разбитые коленки нет. кенни все еще думает, интересно, когда его ударят так, что из бошки пойдет кровь, а сам он умрет? и снова проснется в своей кровати, будто это был страшный сон? умереть от рук собственного отца — жесть. он задушит его, он прикончит, он выбьет зубы — младший сын маккормиков умрет на месте. ебанный ангел. ебанный ангел словно светится в школе, многие сторонятся его, по слухам ангел — шлюха-наркоман, но так ли это? только избранные знают, что нет. кенни прикрывается шутками про еблю и наркоту, он шутит что трахал весь саус парк, но избранные знают, что нет. и каким-то образом, среди избранных оказывается такер. такер слушает пьяный бред, он никогда не сбрасывает звонки. всегда слушает. кенни плачет в трубку, кенни несет чертовщину о том, как ему плохо и одиноко, как его тошнит от алкоголя, как болят коленки от отца, как болит голова и сердце. и крейг слушает, все равно. ночь делает даже из самых сдержанных и людей с ебанцой сентиментальных созданий, кенни не исключение. мальчик так хочет любви, он ходит на вечеринки, дабы зависнуть с какой-нибудь прекрасной леди, но кто ему даст даже проникнуть в свой круг общения? бледный, худой как смерть, низкий, (но ноги длинные и вечно в царапинах с пластырями), зрачки все время расширены, будто он обдолбан, но это все темнота. он говорит запинаясь, говорит, а язык слова не вяжет и получается размазня. маккормик, как кажется такеру, самый конченный, но одновременно самый чудесный. из головы не вылетает образ юноши, его руки в пластырях и со сбитыми костяшками, его мягкие черты лица, веснушки, и волосы, волосы такие мягкие и светлые, словно у ребенка. ресницы даже на краях чуть белые, чем не ангел? от него пахнет мальборо, которые он пиздит у фриков на вечеринках, но мальборо смешивается с запахом… шоколадного молока из столовой? стоишь далеко — пахнет сигаретами, стоишь близко, вдыхаешь будто самый сладкий запах в жизни. от него даже табаком по особенному пахнет. кенни бы в модели, да денег нет. он пашет с утра до ночи по понедельникам и средам, зарабатывая на малейшую возможность оплатить налоги и воду горячую, чтобы не заболеть, и, ха, не умереть. кенни с его внешностью рисовать бы в божественном виде, но никто не рисует. с ним общаются от силы человек пять в этой школе, в гиблом городке. «со шлюхой никто общаться не будет!» про наркомана и алкаша не говорят, потому что вся школа по ночам на вечеринкам слизывает соль с чужих запястей и опрокидывает бессчисленную рюмку текилы, а после достает пакетик с мефом. да и про шлюх тоже, лучше молчать. вспомнить милашку бебе, обаяшку тестабургер — говорить страшно. «со шлюхой никто общаться не будет!» крейг будет. крейг будет успокаивать кенни по телефону, говоря своим обкуренным терпкими сигаретами голосом в динамик, записывая голосовые сообщения. маккормик фотографирует разбитые коленки и пишет краткое «пиздец», на что такер отвечает тем же и звонит. — чел, ты хоть обработай колени свои, занесешь заразу и подохнешь, — голос такой грубый, будто ему не семнадцать, а лет тридцать и он укуренный в край. в комнате кенни накуренно теми самыми мальборо. — я пластырями заклеил, норм, потом воскресну, если снова сдохну, — маккормик кашляет от дыма, и крейг тупо переспрашивает, что этот дурак сказал, на что он отшучивается. — мне прийти может? — заботливо спрашивает сонный голос, от которого так тепло и хорошо. — сиди дома, хули ты будешь шляться по ночам, еще и в мой район идти. выйдешь — выебут и убьют в подворотне, — парирует парень, выбрасывая окурок в открытое окно. — поговори со мной. расскажи что-нибудь. — а, да так, че мне рассказывать? ты же знаешь, у нас муть происходит только на вписках. — пожалуйста, любое что-нибудь расскажи, — просит маккормик, залезая под тонкое одеяло с заплаткой. — милый, я в душе не ебу, что тебе говорить. — та-акер, че за выражения, «милый»? — смеется блондин, на самом деле кусая губы от нервов. — ты миленький, как страйпи. я люблю страйпи. — ночь реально делает из людей долбоёбов. ты не исключение, — а ручки-то, подрагивают, заставляя кенни выронить телефон. воздух затягивается в узел, тугой узел, перед глазами темнеет, это, блять, был ебанный подкат. щеки, в холодной комнате, в которую напускали ледяного ветра через открытое окно и дыма от спизженных сигарет, покалывают маленькими уголочками смущения и краснеют. губа прокусывается до крови. — ты знал, что я люблю страйпи больше матери своей? ты для меня почти как страйпи. — завались, хуеплёт, что ты несешь? — я засмущал маккормика, куда бы записать? — на лбу себе запиши и похвастайся друзьяшкам. кенни трясет. не от сигарет, кенни трясет от ебанного крейга. появляется невыносимое желание целоваться и проявлять ужасную нежность. у такера всегда были замашки гомика, ходили слухи, что он мутит с твиком! а вот у маккормика замашек… ладно, были. и сейчас есть. он стыдливо закрывает лицо руками, дрожит от холода создаваемого ветром из окна, от такера, от чувств, неизвестно откуда нахлынувших. этот чуть пьяный разговор выбивает из блондина все эмоции и воздух этой глухой ночью. за стенкой громко работает телевизор, сестра спит, брат уже съехал, и комната полностью перешла младшей дочери маккормиков, на кухне слышится какое-то копашение, а маккормик пищит в подушку, от того, что говорит крейг. — я хочу целоваться, — выдыхает ангел и закуривает вновь. — пиздец. — ты целовался хоть раз? — да, я тебе больше скажу, я целовался очень, — подчеркивает блондин, — много раз. — научишь? — а крейг специально. ночь реально делает из него сентиментального урода, прямо сейчас заставляя дрожать парня на конце провода. — целуйся с твиком, ебучая гомосятина. — хочу с тобой, ты хорошо делаешь это, могу поспорить, — такер крутит на пальце отросшие волосы и продолжает. — ты мне нравишься. — отъебись от меня, ты животное, что с тобой ночь делает? — сбрасывай. — че? — прям щас, сбрасывай, если я животное, и если ты не хочешь со мной дальше говорить. кенни не сбрасывает.