Сто двадцать ударов маятника

Часы отстукивают последние мгновения года. Тик-так, тик-так — всего сто двадцать минут, и мир перезапустится, пойдёт по новому циклу из трёхсот шестидесяти пяти долгих дней. Триста шестьдесят пять дней безответной любви. Люди говорят: «Как встретишь Новый Год, так его и проведёшь». Сэм встречал его, погружаясь в омут невысказанных чувств. Его грудь сжималась от желания сказать заветные слова, а горло никогда не могло выдохнуть их в дрожащий от напряжения воздух. И он снова проглатывал их, позволяя им опуститься тяжестью по ветвистым альвиолам в его лёгких, отравляя дыхание чувством вины, тоски и отчаяния. Сердце билось в мучительном прерывистом ритме, когда он был рядом, разрываясь от неутомимой жажды. Хотелось похитить его в свои объятия, сжать так, что темно будет в глазах, спрятаться в нём от всего мира. В таком добром и идеальном, с весёлым звонким голосом и безумной любовью к музыке. Он играет что-то сейчас, перебирает струны гитары, их маленькая традиция — хриплыми голосами петь песни за несколько часов до праздника. Только Сэм и Понк, с единственной бутылкой чрезмерно сладкого шампанского, с тарелкой печенек, которые они вместе пекли утром, с блеском гирлянды на маленькой ёлке в маленькой комнате, в маленьком мире с множеством маленьких людей. Они были всего лишь точками на теле вселенной, и даже так их жизнь была невероятно сложной. Два бедных студента, запертых в тесной комнате продуваемого всеми ветрами общежития, заваленные долгами по учёбе и под вечным стрессом, боясь провалить сессию и вылететь нахрен. Но даже так они умудрялись выживать, и Сэм был готов поклясться, что это все «вина» Понка, потому что без его упрямого оптимизма он бы просто сгорел в первый год. Но их двое, и они вместе уже… Пять с половиной? Боже, как много времени прошло. Уже многочисленные подработки и магистратура на плечах, а они всё ещё как дети — празднуют со сладостями и подарками, на которые копили весь год. Комната так захламлена, что сложно по ней идти — коробки, лежащие неразобранными месяцами, потому что ни у кого нет на них времени; три (три!) музыкальных инструмента Понка (и все они куплены Сэмом, ради них он пахал как безумный); книги, листки и тетради, которых так много, что они падают с полок на пол и поднимаются лишь тогда, когда зачем-то нужны их владельцам; несколько пакетов круп, муки, соли и сахара, купленные «на чёрный день», когда сбережений уже совсем не будет; забытая давно красивая одежда, которую никто из них так и не надел, ведь каждый праздник они проводили друг с другом. Традиция. Правило. Связь. Они так привыкли друг к другу, что чувствовали ниточку, соединяющую их души, и для Сэма она была розовато-алой, потому что это был такой цвет любви, всемирное клише. И потому любимая фотография Сэма была в розовой рамке, и он отказывался объяснять Понку, почему картинка с ними двумя, целующимися на спор, была обрамлена сердечками. Понк думал, что это шутка. Сэм никогда его не поправлял. Лампочка на потолке несколько раз моргает и тускнеет, и Сэм вздыхает, скорее для галочки, чем от реального сожаления — пятый раз за месяц, сотый — за их совместную жизнь. Привычно уже. — Не сотый, а девяносто девятый! — смеётся Понк, когда Сэм высказывает ему свою мысль. По какой-то причине он всегда считал перегорания лампочки, искренне веря, что на сотый раз случится что-то волшебное. — Нет, сотый… — Сэм улыбается уже машинально, инстинктивно, потому что смех Понка всегда заставлял улыбку возникать на его лице, как бы тускло не было на душе. Это тоже уже традиция. Как и то, что они вместе считают перегорания лампочек, поломки замков, затухание огня на дряхлой плите или отключение воды. Забавная мелочь. — Сотый? — ахает Понк, поспешно опуская гитару на кровать и сжимая руки Сэма с удивительной для такого хрупкого человечка силой. — Это же сотый раз, Сэмми! Это значит, что скоро произойдёт что-то волшебное! — Я не думаю, что потухшая сто раз лампочка принесёт в нашу жизнь волшебство, Понки, — нежно отвечает Сэм, чувствуя, как сердце сжимает стальными тисками. И больно, и сладко, потому что любовь просто не может быть чем-то одним, это всегда свет и тьма, кнут и пряник. Он счастлив знать Понка, но ему так тяжело любить его. — Нет, нет. Ты не понимаешь! Сто — это сакральное число, Сэм. Оно всегда что-то значит! Это как сто падающих звёзд, сто желаний! — Ты такой романтик, Понки. Лампочка загорается снова — видимо, отключали свет в общежитии. Старая проводка или шутит кто, саботируя освещение. Главное, что гирлянда на батарейках и поработает ещё до конца года, освещая тусклую комнату зелёным и красным цветами. — Я абсолютно уверен, что случится что-то волшебное. А может и два! Это же Новый год, всегда случается что-то магическое. Помнишь, как в прошлый раз к нам прилетел птенчик? — Такое невозможно забыть, — мягкая ностальгическая улыбка расцветает на лице Сэма, когда он вспоминает Квакити — птенчика, которого метель принесла к их окну и которого они с Понком несколько месяцев держали в коробке в шкафу, пока он не подрос и не смог летать самостоятельно. Они все ещё скучали и волновались, но не могли его оставить, их просто выгнали бы за держание домашнего животного. — И в этот раз тоже что-то случится, Сэмми. Ты мне веришь? — Понк смотрит на него с такой невероятной лаской, что сердце Сэма тает. — Я верю тебе всем своим сердцем, — абсолютно искренне отвечает Сэм, и что-то в этой фразе так сильно смущает Понка, что он прячет покрасневшие щёки за маской, которая всегда висит на его шее, готовая в любой момент скрыть лицо хозяина от нежеланных глаз. Во всём мире Понк только ему доверял смотреть на его лицо, зная, что старые шрамы на губах и подбородке не отпугнут Сэма от него. — Такой глупый, — бормочет Понк, отводя взгляд, и Сэм хрипло смеётся, любуясь его невинной робкостью. Понк — как едва распустившийся цветок, юный, прекрасный, ещё не познавший горечи мира. Хотя Сэм уже знал, что в глубине души Дропс так же ранен, как и он сам, но каким-то образом ему удавалось оставаться оптимистом и заражать этим и Сэма. Он притягивал Сэма, как магнит, и они идеально работали вместе, как шестерёнки в правильно построенном механизме. Как в глупых романтических фильмах, любовь к которым Понк привил Сэму. Как в сладкой истории, настолько сахарной, что болели зубы, но хотелось кусать ещё и ещё. Сэм разрывался на части, вновь и вновь коря себя за постыдные мысли, но уже не в силах удержать их в груди. Ты мог бы стать моим новогодним чудом. Ты мог бы стать моим. Как мольба, которую Понк не услышит, потому что Сэм не может её сказать. Часы отстукивают последние девяносто секунд года. Ещё чуть-чуть — и начнется новый год, новые триста шестьдесят дней невысказанной любви. Это ломало Сэма. Он не хотел больше с этим жить. Он сдался. — Понки? — тихо зовёт он своего лучшего друга, робко надеясь, что он не услышит. — Да, Сэмми? — Понк поворачивается, убирает маску и криво улыбается, и Сэм понимает, что он делает это для него, прячет за изгибом губ своё беспокойство, ведь, конечно, он не мог не заметить, что с ними что-то не так. — Можешь закрыть глаза буквально на минуту? Это очень важно для меня. Он умоляет. Он не может больше жить с этой болью, лучше признаться и быть мгновенно расколотым, чем тянуть мучение много, много дней. Понк не отвечает — смотрит на него удивлённо, а потом задумчиво морщит лицо и кивает. Закрывает глаза, потому что тоже доверяет всем сердцем. Сэм вздрагивает, по щеке скользит одинокая слеза. Здесь и сейчас всё закончится. Он протягивает руку, кладёт её на лицо Понка, нежно и осторожно, стараясь не задеть шрамы, зная, как сильно Понк стесняется их. И тянется вперёд, быстро, не давая себе времени на размышления, прижимается сухими губами к его мягким, как лепестки, губам. Будто весь мир замирает в одном мгновении, стук маятника часов смешивается гулом в ушах Сэма, воздух в комнате слишком жаркий и удушающий. Кто сказал, что поцелуй — это сказочно и прекрасно? Сэму кажется, что он сейчас сгорит. Он пытается отстраниться, готовый встретиться с яростью Понка, но ему просто не дают — резко сжимая их губы вместе, будто пытаясь склеить. Сэм задыхается, он не может поверить, из горла вырывается кашель — и Понк тут же отпускает его, заботливо хлопает по спине. — Ты в порядке? Я был слишком груб? — его голос взволнованный, наполнен страхом, и Сэм поспешно качает головой, зная, что если ему не ответить, то Понк будет судить себя ещё много дней. Он хочет сказать, что в порядке, но произносит совсем другое. — Я люблю тебя. — Ох, милый, — Понк выдыхает, облегчённо, будто сбрасывая груз с души. — Ты из-за этого так беспокоился в последние месяцы? — и, видя маленький кивок, он нежно целует Сэма в лоб. — Всё хорошо, Сэмми, тебе больше не нужно волноваться. Я тоже тебя люблю — не знаю, как вообще можно не любить! И Сэм снова плачет, но уже от радости, смеётся, сгребает Понка в охапку, прижимает к груди, вдыхая такой знакомый и родной запах лимона, имбиря и мёда. Как амброзия, как чистое, неразбавленное счастье. — Ты — моё новогоднее чудо, Понки.

×××

Часы отбивают последние двенадцать секунд года. Вместе с ними считают и два влюблённых человека, лёжа вместе на кровати и сжав друг друга в таких крепких объятьях, что даже сама вселенная не смогла бы их разлучить. На тумбочке щебечет златокрылая птица, которую за тридцать минут до Нового года прибило к их окну метелью, совсем как в прошлый год. Может, это и было то самое «чудо на сотом числе». Может, Квакити просто хотел вернуться к тем, кто вырастил его, как родители, забрав с холодной улицы именно в канун обновления счётчика планеты. А может, это воссоединение семьи в праздник. Праздник, пахнущий пряниками, мандаринками, воском от подтаявших декоративных свечей и забытой бутылкой слишком сладкого шампанского. Праздник, который для Сэма на вкус как имбирь, мёд и лимоны. Который на вкус как любовь.