Живи, дай жить другим

Парень не доживёт до рассвета, это было понятно сразу. Ещё бы он дожил, думает Кроули, стараясь устроиться так, чтобы слякоть окопного дна не пробралась под офицерский плащ. Попробуй тут доживи, когда половина кишок наружу. Нового фельдшера пришлют только завтра вечером, вместе с провиантом. Предыдущего похоронить ещё не успели. Парня зовут Адам, ему восемнадцать. Кроули знает их всех по именам. Иногда он по-настоящему ненавидит свою демоническую память. Он ворочается, пытаясь не слушать стоны, мысленно радуется тому, что можно хотя бы приглушить обоняние, не чувствовать запах крови и немытых тел, кишащих вшами. У Кроули вшей нет, мыться ему не нужно, лишь холод пробирает до костей. Проклятая змеиная сущность — вечное напоминание о том, что свет божественной любви больше не греет его. После первых месяцев наступления боевые действия зашли в тупик. Не в силах отбросить противника, обе стороны засели в траншеях. По ночам никто не стреляет — на окопы спускается благословенная тишина. Кроули спал полвека, и его всё равно клонит в сон. — Не знаю, как ваши, а наши зачастую даже не понимают, за что сражаются, — говорит Азирафель, присаживаясь на кожаный ранец. Никто не возражает — ранец теперь общий. Его первый владелец так и остался лежать где-то на линии фронта. — Представляешь? Европа в огне, и никто не знает, как так вышло. Он горько улыбается, но улыбка тут же сползает с лица. Азирафель мрачнеет. — Это ты сделал? — жёстко спрашивает он. — Твоя идея? — Не я! Не моя! — отнекивается Кроули. — Они всё сами! — Хочешь сказать, ты не искушал серба? Азирафель наступает, обвиняет, требует ответов. Кроули возражает, отрицает, оправдывается. Он, конечно, включил эту войну в список своих достижений. Получил приказ оставаться в гуще событий: подстрекать к безрассудным вылазкам, провоцировать стычки между солдатами, вдыхать в людей гнев, жадность и отчаяние. Кроули вытаскивал застрявшие в грязи повозки, прятал стариков и женщин с детьми, посылал новобранцам крепкий сон под пулями. Со всем остальным справлялись и без его помощи. — Полагаю, в Аду тобой гордятся, — хмурится Азирафель, поджимая губы. — Ад уже на земле, — отвечает ему Кроули. — Вот увидишь, дальше будет только хуже. Адам стонет. Только тебя тут не хватало, злится Кроули. Откуда ты вообще взялся в моём сне? Азирафель сочувственно морщится, склоняясь над умирающим мальчишкой, затем поднимает умоляющий взгляд. — Кроули… — Даже не проси, — предупреждает тот. — Всех не спасёшь, ангел. Не этот, так другой. — Всего одна жизнь, Кроули. — Вот именно! — взвивается Кроули. — Одна жизнь, Азирафель! Какой толк в спасении одного человека, когда умирают сотни и тысячи? — Каждая жизнь бесценна, — упрямо твердит ангел. Один и тот же разговор, ночь за ночью. Азирафель приходит часто, но от этого не легче. Когда Кроули просыпается, Адам молчит. — Не так я хотел встретить Сочельник, — вздыхает темноволосый мужчина рядом с ним (Отто, тридцать пять, дома остались жена и две дочки, вспоминает Кроули). — Поставить ёлку, приготовить утку… — Он мечтательно улыбается. — А ваша семья как празднует Рождество, офицер? — Читает книги, — машинально отвечает Кроули. Изо рта вырывается пар. Снаружи вьётся изморозь по земле, но окопы полны подтаявшей грязи. Какой-то умник выставил свечи по краю траншеи. Оглушительная, неподвижная тишина бьёт по ушам. — Ночь тиха, ночь свята, Озарилась высота, — тихо запевает голос на дальнем конце окопа. Кроули открывает рот, чтобы прикрикнуть на смутьяна, — и ничего не говорит. В конце концов, всё что угодно лучше бесконечного «Deutschland über alles». — Светлый ангел летит с небес, Пастухам он приносит весть… — Ночь тиха, ночь свята… — вдруг подхватывают с другой стороны на английском. Два голоса поют, переплетаясь друг с другом, становясь всё громче и уверенней. К ним присоединяются другие, рождественский гимн разносится над полем боя, обретая силу, и Кроули чувствует, как дрожит в груди. — Счастливого Рождества вам, англичане! — кричит кто-то. — И вам того же, фрицы! — слышится в ответ. — Не объешьтесь колбасой! Утром приходит весть от британцев. Люди покидают окопы — сначала самые смелые и отчаянные из них, затем подтягиваются и те, кто до последнего сомневался в правдивости объявленного перемирия. Кроули выходит одним из первых, смотрит, как разговаривают друг с другом враги. Вместе хоронят павших. Обмениваются сигарами. Кто-то приносит настоящий футбольный мяч. За спиной раздаётся неловкое покашливание. — На Рождество принято дарить подарки, — несколько смущённо говорит Азирафель, вертя в руках пачку печенья. Ответного подарка у Кроули нет, да и откуда бы ему взяться. Как назло, в голову не лезет ничего толкового: чудесить вино или сладости в такой ситуации кажется неуместным. В кармане находится портсигар, и Кроули неуклюже протягивает его Азирафелю. Мимо с хохотом проносится Адам, пытающийся увести мяч от подростка в британской форме. — Спасибо, — серьёзно кивает Азирафель, провожая их взглядом. Здесь, на поверхности, земля хорошо промёрзла. Сапоги иногда скользят, но ни шотландцев с англичанами, ни немцев это не останавливает. Счёт пока что равный. Ангел наблюдает за ними, затягиваясь подаренной сигаретой. Азирафель курит редко, но если уж начинает, потом несколько лет не расстаётся с табаком. По-видимому, сейчас один из таких периодов. Ангел рассматривает братающихся солдат, а Кроули — ангела. Тот совсем и не изменился с их последней встречи в 1862-м, разве что под глазами залегли глубокие тени, а в светлых волосах застряли комья окопной грязи. На рукаве у Азирафеля белая повязка медбрата. — Это ты хорошо придумал, — говорит Кроули просто для того, чтобы что-то сказать. — Отлично впишется в отчёт: тысячи солдат с обеих сторон ослушались приказов главнокомандующих... Азирафель резко оборачивается, и на лице его расцветает улыбка. — О, дорогой мой, — отвечает он, глядя на Кроули сияющими глазами. — Я ничего не придумывал. Они всё сделали сами. Они всё сделали сами. Дальше будет только хуже — но если даже в самые тёмные времена, среди войны, смерти и разрушения, люди по-прежнему могут проявлять человечность... ...значит, у них ещё есть шанс.