С Новым годом, хён!

— Блять! — шипит Сокджин, поскальзываясь на единственной на всю дорогу замерзшей лужице и гулко приземляясь на задницу аккурат подле подвыпившего Санты, зазывающего на елочный базар запоздавших прохожих, а точнее, тех раззяв, которые в десять вечера тридцать первого декабря все еще не купили символ Нового года — колючую красавицу. — Заходите к нам, купите елочку, — наклоняясь к сидящему на многострадальной попе Джину, предлагает Санта, растягивая прикрытые ватной бородой губы в добродушной улыбке. — Вам, как пострадавшему, сделаем большую скидку. — Санта подмигивает и поправляет съехавшую почти на самые глаза шапку. — Спасибо, не надо, — негромко, но достаточно враждебно, дабы предупредить дальнейшие зазывания, ворчит Сокджин и поднимается на ноги. С обидой смотрит на пакет из супермаркета, развалившийся бесформенной кучкой, — внутрь заглядывать даже не хочется. Джин явно слышал треск разбитого стекла, а видя бордовое пятно, расползающееся по подмороженному асфальту, понимает, что вино, купленное для сегодняшней праздничной ночи, безвозвратно потеряно. Что ж, значит, так тому и быть… Он никогда не любил Новый год. Бессмысленные траты времени и денег на бесполезные подарки, которые просто надо подарить, потому что так принято. Причем подарить всем подряд: дальним родственникам, которых видишь раз в год, мнимым друзьям, которые подарят тебе такие же бесполезные штуки, что потом станут пылиться в коробках на чердаке. Джин никогда этого не делал, может, потому у него практически и не было друзей. Он с гораздо большим желанием откладывал деньги, чтобы порадовать маму какой-нибудь полезной техникой или же сестренку — новым платьем или школьным рюкзаком. Этот год не исключение. Практически все сбережения Сокджин потратил на подарки родным и несколько дней назад с гордостью отправил их почтой, предварительно запаковав в красивую бумагу и перевязав красными ленточками — единственным признаваемым им символом переоцененного, по мнению Джина, праздника. Ёнсу давно мечтала о фирменных кроссовках, и Джин, наконец, раскошелился на пару специальных беговых найков для подростков, поддерживающих голеностоп и облегчающих нагрузку на стопу во время тренировок. Маме же уже давно пора было обновить морально устаревший и лагающий графический планшет. Обошлось это Джину в целое состояние — он пахал на двух подработках целый год. И это при том, что был старостой группы и лучшим на курсе по баллам. Спал, правда, не больше чем по четыре часа в сутки, да и то не каждую ночь. Частенько приходилось сразу с работы бежать в университет. Зато после занятий, дабы не тратить время на дорогу до дома, он иногда успевал подремать в подсобке старика Чхвэ, который оказался настолько добр, что дал Сокджину ключи от своей каморки. Но постоянная усталость окупилась с лихвой, когда он все же смог приобрести то, что хотел. Вот бы еще лично вручить подарки родным, посмотреть в их сверкающие глаза, услышать восхищенные вздохи и получить заветные поцелуи и объятия. Но в этом году никак не получалось выкроить из скудного бюджета еще и на билет до родного городка, к сожалению, находящегося на другом краю страны. Зато оставалось пару тысяч вон на бутылку вина, которая, по идее, должна была помочь расслабиться. Хотя в этом как раз Сокджин и сомневался. Пить ему доводилось всего три раза в жизни. Первый — несколько глотков шампанского на школьном выпускном. Второй — в первый день обучения в университете, который он практически не запомнил. Третий — на свой день рождения в позапрошлом году, и закончился он весьма скверно, потому как Джин очнулся спустя несколько часов в постели со старшекурсником, которого видел всего пару раз да и то издалека. После третьего раза Джин дал себе зарок — не пить. Тем более в компании малознакомых людей. Но сегодняшняя ночь должна была стать особенной. Завтра ему не нужно спешить на работу, да и вообще, впереди целых две недели каникул, совмещенных с отпуском, — заслуженный отдых перед новым учебно-трудовым марафоном. Общежитие опустело — студенты разлетелись по домам. Сокджин — практически единственный, кто остался. Ну и, может быть, кто-то из первокурсников, решивших оторваться после закрытой сессии. Последние две недели Джин только и мечтал о предстоящем отдыхе, когда он будет сутками отсыпаться, возможно, прочтет пару книг или посмотрит какой-нибудь нашумевший сериал. Но в основном все же парень собирался спать. И начать он планировал уже сегодня, предварительно выпив пару бокалов вина, закусив купленным в одной из лучших закусочных кимпабом, на который облизывался полгода, после того как встречался там с заказчиком, угостившим его обедом. Вкус роллов даже спустя столько времени все еще ощущался на языке, вызывая обильное слюноотделение. Теперь же они наверняка испорчены! Нахмурив брови, Джин все же заглядывает в пакет и обреченно выдыхает. Как и предполагалось, вино затекло в контейнер с едой, пропитав кимпаб. Подняв пакет двумя пальцами, Сокджин бросает его в ближайшую урну, сглатывая подступившую к горлу горечь. Надежда на праздничный ужин отправляется туда же, в мусорку, а расстроенный Джин бредет по пустеющим улицам Сеула, зябко кутаясь в тонкое пальто, явно не подходящее для длительных прогулок по морозному городу. Ведь даже билет на метро ощутимо бьёт по полупустому кошельку парня. Спасибо еще, что дома есть пара килограммов риса и три баночки кимчи, которые и составят его рацион в ближайшие дни, пока он не выйдет вновь на работу и не получит первую зарплату. В общежитие Сокджин возвращается к одиннадцати, продрогший, с промокшими ногами и окончательно испорченным настроением. Еще и телефон разрядился, пока Джин следовал указаниям навигатора, поскольку впервые оказался в этом районе города. Поставив телефон на зарядку, Сокджин кипятит чайник и греет в микроволновке рис, оставшийся еще со вчерашнего ужина. Присыпает его сверху куриной приправой и добавляет пару капель соевого соуса, чтобы придать хоть немного вкуса, и устраивается на кровати, поставив ноутбук на тумбочку и включив первую серию «Романтического приложения». Все, что ему сейчас нужно — нечто теплое, домашнее и розово-сахарное, до пощипывания в носу. До Нового года еще почти час, и нужно хотя бы попытаться не уснуть. Ёнсу обязательно позвонит, чтобы поздравить с праздником и поблагодарить за подарок, который откроет не раньше, чем наступит первое января. На экране Ли Чонсок усаживается за белый рояль и готовится сыграть. Он разминает пальцы, а взгляд будто направлен сквозь время, в воспоминания, которые вызывают улыбку. Громкий стук в дверь разрушает волшебство момента. И даже не стук, а грохот. И даже не в дверь, а об пол. — Черт, — разочарованно выдыхает Джин, отставляя миску с рисом на тумбочку возле ноутбука. — Что там происходит? Сокджин поднимается с кровати и медленно подходит к двери, настороженно прислушиваясь к возне, доносящейся из коридора. Он уже достаточно близко, чтобы протянуть руку и щелкнуть замком. И как раз в этот момент тяжелый кулак долбит по деревянной поверхности, заставляя Джина испуганно отскочить. — Тэхён, открывай! — стонет за дверью чей-то голос. — Давай же, Тэ! Брови Джина изламываются и ползут вверх. Кто такой Тэхён, и почему вдруг он должен открыть дверь его, Сокджина, комнаты? Наверняка кто-то ошибся дверью. — Ну же, Тэхён! — протяжно воет поздний гость. — У меня сейчас руки оторвутся! Джин засовывает ладони в карманы спортивных штанов, словно удерживая себя от необдуманного поступка. Сколько раз он уже страдал от своей доброты? Сегодня ему тем более уж не хочется общаться с незнакомцем, к тому же, судя по говору, нетрезвым, еще и с полными руками чего-то… Ожидающим встретить здесь некоего Тэхёна. Однако голос за дверью почти хнычет: — Тэхён-а! — несколько стуков, причем, похоже, уже пяткой. — Открывай, иначе я сейчас уссусь прямо тут! Услышанное толкает Сокджина вперед, и он открывает дверь — не хватало ему еще лужи под дверью. В ту же секунду на него практически падает немаленькое тело, от которого веет холодом и разит алкоголем. И, вероятно, он устоял бы на ногах, если бы сверху этого тела на бедного Джина не свалилось огромное зеленое чудовище с еловыми лапами. — Какого черта? — шипит Сокджин, намертво придавленный к полу. — Я таки нашел ее, Тэхён-а! — довольно мурчит голос. — Это самая лучшая елка во всей общаге! И она наша! — Кхм-кхм, — прокашливается Джин, выглядывая из-под тела, одетого в огромных размеров черную куртку. — Во-первых, я не Тэхён, а во-вторых… — Не Тэхён? — удивленно тянет уже знакомый голос, и тело, скидывая с себя злополучное дерево, неуклюже скатывается с Сокджина, становится на четвереньки и выпучивает на него свои огромные черные глазищи. — А где Тэхён? — Понятия не имею, — ворчит Джин и поднимается на трясущиеся ноги. — Скажу больше: ты, видимо, ошибся корпусом. Никакого Тэхёна тут нет и в помине. — Но он должен быть тут! — возмущенно шипит тело, садясь на пятки и задирая голову, пьяно глядя на Сокджина из-под лохматой челки. — Он меня ждет с елкой! — Поздравляю, — безэмоционально отвечает Джин. — Забирай свою елку и вали к Тэхёну. — А где ж я его найду? — пьяненько блеет тело. — Не мои проблемы. Сокджин бы с удовольствием выставил это тело за дверь вместе с елкой, только вот он смотрит на несчастье в черной куртке и сомневается, что у него хватит сил справиться с этим бугаем. А потому придется договариваться. — Я даже помогу тебе вытащить это колючее чудовище, — предлагает он, надеясь на благоразумие, и хватает елку за ствол. — Эээ, погоди! — вопит тело, пытаясь подняться, но падает ничком, запутываясь в собственных ногах. — А ты уверен, что Тэхёна тут нет? — Уверен, — ворчит Джин, однако дерево все же оставляет пока лежать на полу. На полу парень отбрасывает со лба довольно длинные, немного вьющиеся пряди, садится на пятки и шарит по карманам. Из джинсов выуживает телефон и открывает сообщения. — Во, смотри! — поднимает руку вверх, демонстрируя Джину экран своего iPhone. «Корпус С. Комната 325» — гласит смс-ка. Сокджин хмурится, пытаясь сообразить, в чем подвох. В сообщении указан его адрес. Вот только живет он тут уже четвертый год и никакого Тэхёна поблизости никогда не наблюдал. — Адрес этот, но твоего дружка тут не было и нет, — бухтит Сокджин. — Так что забирай свою елку и вали отсюда! Тело растерянно глядит на Джина снизу вверх и нервно кусает нижнюю губу. Бросает беглый взгляд на экран мобильника и изрекает: — До Нового года всего полчаса. Не хочешь же ты выставить меня за дверь в такой праздник? — Именно это я и хочу сделать, — шипит Сокджин, подавляя растущее внутри чувство жалости к несчастному почти ребенку (по крайней мере, лицо чуда в куртке выглядит почти по-детски). — Но как же… — Ну все, хватит ныть, — обрывает пацана Джин, пытаясь ухватить того за капюшон. — Поднимайся и выметайся из моей комнаты! — А у меня еще и вино есть, — парнишка тянет губы в виноватой улыбке, но Сокджин остается непреклонен, все еще указывая рукой на дверь. — И жратва вкусная! — идёт с козырей не совсем мелкий мелкий. При словах о еде Джин сглатывает слюну, скапливающуюся во рту, и едва сдерживается, чтобы не сказать: «А вот с этого места поподробнее!» И пацан словно чувствует его напряжение, поскольку изрекает, словно зачитывая меню как заправский официант: — Офигенный кимпаб, курочка в кисло-сладком соусе, а еще острые крылышки. В животе Джина громко урчит. Собственный организм яро протестует против пресного риса, если есть возможность отведать такие яства. Однако парень все еще сомневается. Последней каплей становится фраза: — И пироженки на десерт… — Ладно, — щурясь, выдыхает Сокджин. — Только при одном условии. — Парнишка вопросительно приподнимает брови. — Ты ведешь себя как мышь. Большая такая мышь с огромными глазами и отсутствием голосовых связок. — Но я… — И никаких «но я». Ты будешь молчать, когда мне позвонят, и не произнесешь ни звука, пока я буду разговаривать. Ок? Парень несколько раз кивает, поджимая губы и делая вид, что запирает их на замок и выкидывает ключ. — А теперь быстро что-нибудь сделай с этим чудовищем. Сокджин кидает взгляд на несчастную елку, которая уже и сама не рада, что ее притащили сюда. Стояла бы себе на праздничном базаре, никем не купленная, зато не подвергалась бы таким мучениям. Джин выходит в коридор, собирает разбросанные там пакеты, затаскивает их внутрь, параллельно захлопывая дверь, и с тихим пыхтением волочëт все в свободную часть комнаты, где должна находиться кровать соседа. Но положение старосты и лучшего студента в течение уже почти четырех лет имеет свои преимущества, а именно — отдельную комнату без соседа. Сокджин проворно вынимает контейнеры с едой, вдыхая исходящие от них ароматы, и старается не вникать в происходящее за спиной, даже слыша странные, очень странные звуки. А когда все же поворачивается, застывает на месте. Прислоненная к стене елка обмотана переливающейся разными цветами гирляндой, на ветках надеты красные джиновы перчатки, а на макушечке — его же любимая шапка с оленями. — Это что за хрень? — прыскает Джин, уставившись на виновато втягивающего голову в плечи пацана. — Ну так Новый год же ж… — тянет тот. — Праздник… — Господи, ты что вообще пил сегодня? — до Сокджина доходит, в каком неадеквате пребывает парень, раз сподобился на такое извращение над деревом. — Не помню точно, много чего, — тянет тот, пожимая плечами. — Ай, неважно, — отмахивается Джин и смотрит на часы — минут пятнадцать до звонка сестры еще есть. — И, кстати, если все еще надо в туалет, он там, — машет рукой в сторону двери. Сокджин сует ноги в ботинки и выскакивает из комнаты. Возвращается минуты через три с ведром песка. Этажом выше уже третью неделю идет ремонт, там-то он и позаимствовал такую необходимую сейчас роскошь. Быстро установив елку в ведро, Джин убирает креативные украшения в виде предметов собственного гардероба и поправляет гирлянду, развешивая ее более или менее равномерно. Отходит, удовлетворенный результатом, и как раз в этот момент раздается звонок по видеосвязи. — Молчи! — еще раз предупреждает он парнишку, прежде чем принять вызов от сестренки. Личико Ёнсу светится от счастья, а в руке кроссовки, новенькие, белые, с ярко-оранжевыми и зелеными вставками и разноцветными шнурками. Она почти плачет, благодаря брата, говорит, как скучает по нему, обещает, что будет учиться очень хорошо, сдаст экзамены на самые высокие баллы и поступит в национальный университет, чтобы быть рядом с Джином. И неважно, что к тому времени Сокджин уже давно окончит универ. Просто все они понимают, что в родной городок Джин уже не вернется. Там у него просто нет будущего. А в Сеуле со своими мозгами и при своем упорстве он способен достигнуть таких вершин, о каких даже мечтать не смел бы, останься в их городишке с населением в двадцать тысяч. Мама не может сдержать слез при виде планшета. Плачет, потому что понимает, какой ценой сыну досталась эта вещь. Но в то же время отказаться нет сил. С новым планшетом она сможет выполнять заказы намного быстрее. А от осознания того, что вырастила настоящего мужчину, способного позаботиться о своих родных, за спиной распускаются крылья. Разговор длится недолго. Сонное личико Ёнсу и уставший вид Сокджина заставляют их попрощаться до следующего созвона. И все это время незваный гость сидит прямо на полу, не шевелясь, не произнося ни звука и практически не дыша. Просто наблюдает со стороны, и как-то странно сверкают его черные глазищи. — Что расселся? — беззлобно фыркает Джин, растроганный разговором с родными, и тихонько шмыгает носом. — Где там твое вино? Чонгук смотрит на эту красоту и глаз не может отвести. И испытывает такие же яркие ощущения, как в тот день, когда впервые заметил Сокджина несколько месяцев назад. Гук явился в универ в первый учебный день и рыскал глазами по просторному вестибюлю в поисках информации для первокурсников, а наткнулся на свою большую и чистую любовь с первого взгляда, поразившую в самое сердце. Тэхён, с которым они вместе поступали, тут же проникся любовными переживаниями товарища и всячески пытался подтолкнуть друга к решительным действиям. Но Гук будто бы растерял все свои навыки соблазнителя мужских сердец и альфа-самца, боясь даже дышать в присутствии Сокджина. Хотя ни стеснительность, ни даже разница в возрасте в три года не мешали ему следовать за Джином, словно тень. К концу второго семестра нервы Тэхёна сдали. — Или ты сам идешь к нему и говоришь, наконец, что втрескался по уши, или это делаю я, — заявил Тэ накануне Нового года. — Мне осточертело терпеть твое нытье и смотреть, как ты сохнешь по нему. Чонгуку не осталось ничего, кроме как согласиться. И вот он идет на елочный базар, покупает самую красивую елку и разноцветную гирлянду на двести лампочек, на которой, если что, можно и повеситься в случае отказа. Откуда Тэхёну стали известны подробности жизни Джина, Гук старается не думать. Наверняка друг душу дьяволу продал, чтобы узнать такое. Сокджин практически единственный остался в общаге. При этом праздновать не собирается по той причине, что у него банально нету бабок. Ни на елку, ни на праздничный стол. Зато Чонгук вполне может раскошелиться на выпивку и закуску. Но главное — на новогоднюю елку. Потому что ну какой Новый год без елки, ну или на крайний случай сосны? И вот, в обнимку с колючей красавицей Чон заваливается в один из лучших ресторанов Сеула, кстати, принадлежащий его семье, затаривается лакомствами и хорошим вином, а еще просит налить ему немножко. Он собирается выпить совсем чуть-чуть, исключительно для храбрости. Опять же по совету все того же Тэхёна. И еще потому что не может припереться на трезвую голову к своему возлюбленному с елкой наперевес. — Главное — не переборщи, — предупреждает его друг. — Адрес я тебе сейчас скину в сообщении. И скидывает. Вот только Чонгук не может заставить себя выдвинуться в путь ни через полчаса, ни через час. Так и сидит с елкой в обнимку и бутылкой соджу перед собой. Постепенно пустеющей уже второй, кстати, бутылкой. Как он оказывается возле общежития, Чонгук помнит с трудом. Кажется, кто-то из официантов маминого ресторана под угрозой жестокой расправы соглашается отвезти его вместе с деревом. Через пару дней Гук обязательно узнает все подробности своего путешествия из маминых уст. Но это будет потом. А сегодня он стоит, шатаясь, перед дверью своего избранника и гипнотизирует ее нетрезвым взглядом. Что делать дальше — просто не представляет, зато выпитый соджу пробуждает в нем дремавшего актера, и парень начинает представление. Ломится в дверь, делая вид, что пришел к другу, а когда попадает наконец в комнату, банально лжет — тычет в лицо Джину телефоном, показывая адрес, который ему скинул Тэ. Когда и это не работает, идет на подкуп. Если верить Тэхёну, рацион у Джина не особо разнообразный. План работает, и вот он уже сидит на полу и во все глаза пялится на идеальный профиль, разглядывая его в мельчайших подробностях. Внутренности будто узлом скручивает от нахлынувших чувств. Желание прикоснуться кончиками пальцев к мягкой коже, которая даже на вид кажется бархатной, зудит, отдаваясь острым покалыванием. О поцелуях Чонгук даже не мечтает. Тут хотя бы не выставили вон, а разрешили побыть рядом, просто сидеть, смотреть, слышать голос. О, этот голос гипнотизирует Гука, словно под кожу проникает, заставляет дрожать колени и задерживать дыхание, дабы ничто не мешало наслаждаться им! А когда Джин заканчивает разговор с родными и вновь обращает внимание на Чонгука, того и вовсе кроет. Развозит еще сильнее то ли от тепла, то ли от близости желанного парня. Он пару слов выговаривает дрожащим голосом с трудом. Спасибо, что Джин не обращает внимания на то, что Чон заикается. Видимо, списывает все на алкоголь. Пусть лучше думает, что Гук — начинающий пьяница, нежели узнает, что он чертов сталкер, преследователь, почти что маньяк, одержимый желанием постоянно находиться рядом с объектом своей влюбленности. Чонгук тупо пялится, как Джин расстилает плед прямо на полу, ставит раскладной столик и переносит пластиковые контейнеры с едой, облизываясь. Вино обнаруживается на дне одного из пакетов. Вместо изысканных бокалов или хотя бы стаканов две чашки со стремными надписями типа: «Много работаю, чтобы мой кот жил хорошо» и «Меньше дела — меньше денег». Но даже это не портит хорошего настроения после разговора с родными. Ни стремные чашки, ни пьяная рожица ночного гостя с лыбой до ушей, ни незаметно наступивший Новый год, от которого пока непонятно чего ожидать. Но даже если он окажется не хуже, чем прошедший — уже будет счастье. — Ну что, давай выпьем, — произносит Джин, усаживаясь по-турецки с чашкой в руке. — Угу, — только и может выдавить Чонгук. — Кстати, меня зовут Ким Сокджин, — представляется Джин, наивно полагая, что кому-то из присутствующих в комнате это неизвестно. «Я знаю», — едва не выдыхает Гук, но вовремя осекается и мямлит: — Очень приятно, а я Чон Чонгук. — И залпом выпивает вино, чувствуя, что начинает трезветь, а это пагубно сказывается на уровне храбрости в крови. — Мне тоже, — шепчет Джин, удивленно глазея на парня. — Приятно… Вроде лицо кажется ему смутно знакомым, однако, учитывая, что он появляется практически на всех университетских мероприятиях, ведет активную социальную жизнь, это и не удивительно. В лицо Сокджин знает, наверное, почти всех студентов от первого и до последнего курсов. Наверняка и этого видел не раз, сталкивался в коридорах универа, вот только ничего более определенного о парне он вспомнить не может. Вышеупомянутого Тэхёна тоже не припоминает. Единственный Тэхён, с которым Сокджин знаком, пусть и заочно, — младший брат Намджуна, едва ли не единственного друга Джина. Но тот Тэхён точно не живет в общежитии, поскольку родом из Сеула и, как и Джун, обитает с родителями. Но даже не это мучает сейчас парня. А глаза. Глаза у Чонгука не просто большие. Они огромные и напоминают мультяшного олененка, удивленно глядящего на мир. Такие же черные и блестящие, будто в них отражается целая вселенная. И Джин понимает, что тонет в этих бездонных озерах по мере того, как вино разливается терпким теплом по телу. Почему-то отчаянно хочется смеяться, дурачиться, бросаться едой. Да и вообще сойти с ума. Пусть всего на несколько часов. Пусть всего на одну чертову новогоднюю ночь. Чонгук снова пьянеет. Хихикает над какими-то своими мыслями, глядя на Сокджина, что тоже улыбается ему. Только ему. Впервые. И Гуку хорошо, счастливо так, как никогда не было раньше. Сколько проходит времени, ни один из них сказать не может. Только сидят они уже совсем близко, касаясь плечами, склонив головы друг к другу и взаимно согревая своим теплом соседа. Чонгук ведет носом, втягивая тонкие нотки почти угасшего парфюма. Он и не думал, что от Сокджина пахнет именно так: молочным шоколадом и корицей. Вкусно до такой степени, что хочется лизнуть, попробовать на вкус. И Чонгук пробует. Просто поворачивается и проводит кончиком языка по изящной шее Джина. Сокджин замирает как испуганный кролик перед удавом, пытаясь осознать, что происходит, хотя получается не очень. Вино долбится в груди и в голове, вскипает в венах, пузырится, прожигает изнутри. А там, где еще мгновение назад ощущалось влажное прикосновение, кожа пылает, словно обожженная огнем. Но это не больно. Напротив — приятно. И отчаянно мало. Хочется еще. Хочется всю сладость целиком… Джин залпом допивает остатки вина, плещущиеся в чашке, будто это придаст ему больше смелости. Будто если не выпьет — не решится. Да это и не так уж далеко от истины, потому что кроме того случая, когда он проснулся с бодуна в постели с парнем, у него и не было в общем-то… Да ничего у него не было! Не было романтических ужинов, поцелуев при луне, горячего, будоражащего эмоции секса (самоудовлетворение в моменты одиночества не в счет). И жил он, вообще говоря, прекрасно без всего этого. И только мгновение назад понял: чего-то в его жизни всё-таки не хватало. Тепло человеческого тела рядом не заменят ни высокие баллы, ни зарплата, ни уважение преподавателей и сокурсников. Но Сокджин медлит, словно растягивает мучительное ожидание, наслаждаясь предвкушением. Просто смотрит на виновато ссутулившегося Чонгука, ловит чужое тяжелое дыхание, облизывает губы, на которых осела терпкость вина, цепляет подбородок парня и приподнимает его голову. Гук едва сознание не теряет, когда губы Джина накрывают его собственные, мягко сминают их, а язык щекочет, пытаясь проникнуть глубже. Чонгука размазывает от восторга, разрывает изнутри от переизбытка эмоций, дремавших и в этот момент проснувшихся: радость, счастье, возбуждение, эйфория. Не передать словами! Пальцы его зарываются в черные волосы Джина, уже растрепанные, немного влажные на шее, потому что Сокджину тоже жарко, как и Гуку. Тянет на себя и видит фейерверки перед глазами, ощущая тяжесть чужого тела на своих бедрах. Когда теплые руки ложатся на плечи, а пальцы впиваются в кожу на шее, на спине, между лопатками, пуская волны желания, что превращаются в цунами. В воздухе пахнет озоном, как перед грозой. От наэлектризованных желанием тел рассыпаются искры. Дыхание смешивается в одно на двоих. И тесно, и горячо, и влажно. Жадные ладони шарят, забираясь под одежду. Неудобно. Свитер Джина летит в сторону, туда же отправляется рубашка Чонгука. И вот уже кожа к коже, теснее, ближе, до самого нутра. И Гуку уже совсем не страшно забраться ладонью под резинку спортивных штанов и сжать в ладони тяжелый член Сокджина. Провести по всей длине, собрать подушечкой большого пальца вязкие капли предэякулята, подразнить уретру, чуть надавливая. Чонгук и сам не понимает, где научился такому. Ведь до сегодняшнего вечера с парнем не был ни разу. Он просто делает то, что нравится ему самому. И с восхищением понимает, что Джину тоже приятно. Тот стонет гулко в мокрый поцелуй, двигает бедрами, толкаясь в кулак Чонгука, гонится за наслаждением. И сам уже тянет ремень из джинсов младшего, расстегивает молнию и проникает ладонью внутрь, где жарко и влажно от нерастраченного желания. — С Новым годом, хён! — выдыхает Гук на пике, прежде чем кончить, пачкая ладонь Джина и свой живот. И счастливо улыбается в чужие губы, чувствуя, что Сокджин тоже кончает, прижимаясь все теснее к нему. Завтра он все сделает правильно. Расскажет, что давно и безнадежно влюблен. Пригласит Джина на свидание, и они будут гулять по вечернему, сверкающему праздничными огнями Сеулу, держась за руки. А потом будут целоваться бесконечно долго, тонуть друг в друге. И может быть, Чонгук позволит себе немного больше, чем сегодня. Но только если Сокджин разрешит. Если нет — он подождет столько, сколько потребуется. Но уже не отпустит от себя надолго. Только не теперь, когда знает как сладко, как хорошо, как уютно тут. Но все это будет не сегодня… А пока Гук засыпает, тихонько посапывая, в сверкании разноцветных лампочек, оплетающих елку, прижимаясь к теплому телу, что жмется к нему в ответ.