Кукла для убийцы

      Соён старалась дышать изо всех сил, когда грубые пальцы впивались в её бока, а руками она уже даже не могла пошевелить — кисти висели, затёкшие, с кровавыми подтёками на запястьях, где были зацеплены наручники. Ей разрывало глотку от стонов, смешанных с криками и хрипами, слёзы выжгли сухие щёки, а там, внизу, было настолько больно, что бёдра и половые губы горели огнём. Если бы у неё спросили, какое имя у страха, девушка бы без колебаний ответила: «Чон Уён», потому что именно он сейчас уже будто бы сотый раз насиловал её, разрывая пополам и что-то рыча на ухо, попеременно с этим кусая плечи. Боли Соён уже не чувствовала, просто поняла, что способна на немой плач и обездвиженность, но хотелось сделать так, чтобы член покинул её лоно как можно скорее — да пусть хоть внутрь кончит, ей уже всё равно.       Чон Соён считала день святого Валентина прекрасным праздником, ведь в школе она была достаточно популярной, да и в университете могла унести по десять валентинок и признаний в любви. Жаль только, что в её сердце не было никаких чувств к парням, что ей признавались и дарили шоколад, часто приходилось извиняться и говорить, что у них ничего не выйдет из-за того, что девушка погружена в учёбу и просто хочет дописать чёртов диплом. Его она, кажется, не допишет вовсе в этой жизни, об этом лишний раз напомнил мужчина сверху, что вжимал её живот в острый край тумбочки и наслаждался её хриплыми стонами, когда проникал в неё с особой резкостью.       — Моя куколка разучилась стонать? — за короткие тёмные волосы Уён приподнял лицо своей пленницы и усмехнулся, загоняя член по самое основание и наслаждаясь теплотой девушки: какая же удача, что она попалась ему невинной, даже сейчас, пару дней спустя, та самая кровь была на её бёдрах, а он наслаждался собственным результатом. Убитая морально, изнасилованная много раз студентка, избитая, но всё такая же красивая — прямо похожая на ту самую девушку, что в подростковом возрасте посмеялась над размером его полового органа и очень пожалела, потому что Уён никогда не прощал ошибок. Её тело, расчленённое, выпотрошенное, как на скотобойне, обнаружила полиция после многочисленных жалоб на омерзительный запах, исходящий из квартиры, что сдавали в аренду; вся стена рядом с кроватью была залита кровью, ею же полностью пропиталась простыня, идентифицировать останки смогли лишь при помощи стоматологических карт. Хоронили Шухуа, эту паршивую китаянку, в закрытом гробу, он присутствовал на церемонии, лицемерно выражая скорбь, ведь родители Е знали — они были в очень хороших отношениях, дружеских, практически романтических, и если бы не тот таинственный сумасшедший, то Уён составил бы прекрасную партию их дочери, ведь такого хорошего зятя ещё поискать надо.       Подхватив Соён одной рукой, а второй сжав её грудь, мужчина бурно излился внутрь девушки, некоторое время ещё находясь в ней и массируя клитор, хотя физически чувствовал отторжение пленницы к себе. Он выкрал её после пар, причём это было странно и быстро — просто увидел девушку, что ждала такси, подъехал на своей машине, забрал и оглушил студентку алюминиевой трубкой, заблокировав затем все дверцы. У него встал сразу же, как её висок столкнулся с окном, а пальцы выронили мобильник, и он с наслаждением, хоть и еле как, поднял телефон и выкинул его в окно, понимая, что эта девчонка отрезана теперь от всего мира, он — её царь и бог, отец и сын, тот, кого она боялась и ненавидела, а также должна любить больше жизни, чтобы он был с ней капельку помягче. Он застегнул на её руках тогда наручники, обмотал ноги скотчем и не смог дотерпеть до конечного пункта назначения — появившийся стояк давил на штаны почти до слёз, вот он и освободил член из трусов, разжимая челюсти Чон и погружая орган в тёплый рот девушки, что до сих пор находилась в бессознательном состоянии. Пользоваться ею — всё равно что применять сдутую секс-куклу, но она теплее и как-то живее; Уён не был приверженцем некрофилии, обожал оглушать женщин трубами и насиловал. Соён очнулась и поняла, что не могла дышать полноценно, что-то большое для её рта и воистину отвратительное вколачивалось ей почти в глотку, и девушку чуть не стошнило, когда она услышала стоны, и это было явно не на видео, это здесь, в реальности, такой ужасно-отвратительной, и нельзя было никак отпрянуть и плюнуть прямо в лицо насильнику.       Он бурно кончил ей в рот тогда, ещё слегка подвигавшись, а потом посмотрел на лицо девушки, чуть приподняв: красные щёки, наморщенный лоб, полные слёз глаза и губы, перепачканные в сперме — это настолько прекрасная картина, что он бы кончил ещё раз, если бы член не обмяк, и Чон похлопал пару раз девушку по щеке, улыбнулся и произнёс «глотай, куколка». Затем он потянулся к влажным салфеткам, что находились в бардачке, и в следующую секунду услышал, как Соён, эту красавицу, отличницу и вообще девочку с тёплым ротиком и явно прекрасными видами тела, стошнило на автомобильный коврик. Уёна охватила ярость, да такая сильная, что он, забывшись, вновь перехватил алюминиевую трубку и начал хаотично наносить удары по голове пассажирки: макушка, затылок, висок, и всё со словами умри, сдохни, подавись, что единственное, о чём мечтала Чон в тот момент, была смерть. Они и так уже выехали из города, ведь Соён жила в посёлке недалеко, дорога безлюдная, и если водитель выкинет её и уедет, то у неё, пускай связанной по рукам и ногам, будет шанс доползти до дома. Надежды на скорую смерть или то, что он вытолкнет девушку из машины, не оправдались, Уён вдавил педаль газа в пол, будто намереваясь как можно скорее закончить начатое, а Соён в который раз потеряла сознание, не понимая, почему именно сегодня, именно в этот раз она пошла домой одна, отринула предложение Минги проводить и не осталась на собрании старост под руководством Суджин, что была непривычно серьёзной. Было бы забавно, если бы она хотела рассказать о бродящем в окрестностях кампуса маньяке, что мастурбировал ртами потерявших сознание девушек, а выпускница биологического факультета как раз напала на того самого парня с сексуальной девиацией.       Девушку затошнило, когда молодой человек уложил её на кровать, а сам лёг рядом, грубо кусая её ухо; его обнажённое тело, пускай хорошее и подкачанное, не привлекало, ком встал в горле, а если он что-то громко скажет, то Чон рисковала просто потерять сознание от ужаса. Она уже и так поняла, что её участь — незавидная, ведь не каждой так везло по жизни, как ей самой; наверно, лишь чудо спасло Соён от пробитой трубкой головы и заражения крови, потому что говорить о гигиене сейчас совершенно не приходилось. Боль орудовала в её теле даже тогда, когда Уёна рядом не было, а в ушах стояли крики других девушек, распиханных по комнатам, таких же одиноких и изнасилованных, только вот справа уже две ночи была тишина, слева слышны лишь хрипы и стоны, а сама Соён уже разучилась плакать и выражать хоть как-то свои эмоции: приспособилась своеобразно, пускай Чон и мучил, выбивая из неё вопли. Студентка, которую искали всем городом, уже осознала — если справа крики прекратились, а слева что-то слышно — она следующая в этой мерзкой ярмарке убийств, которая прекратится лишь тогда, когда убийцу поймают, привлекут к ответственности и бросят в тюрьму гнить заживо. Соён уже не боялась смерти, приняла её, как мать свою блудную дочь, и пускай улыбка была сдавленной, некрасивой, но девушка старалась через боль улыбаться, показывая, что внутри есть стержень, её не сломить, пускай она уже сломана и давно нуждается в починке, как механическая кукла, у которой заели шестерёнки.       — Соён, а ты бы хотела жить вечно? — голос будто бы змея-искусителя прорезал тишину, где было слышно женское дыхание, и Чон замерла, боясь шевельнуть даже мышцей, чтобы он не заметил, как она напугана, как нуждалась в свободе и враче, что разберётся с её проблемами. Что такое учёба, диплом, университет и волнение за них, если хотелось банально выжить, находясь в тесных объятиях маньяка, чей половой орган достаточно недвусмысленно упирался аккурат меж ягодиц.       — Нет, — ей показалось, что такой ответ позволит парню подумать, но тот лишь улыбнулся, хлопнув по затёкшим и окровавленным запястьям, вызывая болезненный стон вновь. Девушка сейчас явственно осознала, каким будет следующий шаг, и пускай знала, что он неизбежен, зажмурилась, ведь она — не первая, не последняя, а следующая в череде убийств молоденьких красивых студенток. От найденных тел практически ничего не оставалось, и нет, в этом были повинны не звери, бродящие у трасс, что вели в большую столицу, а один-единственный человек, что возомнил себя самой Смертью.       Уён подошёл к небольшой спортивной сумке, что принёс с собой, и вынул красивую фарфоровую куклу с ясными карими глазами и тёмными короткими волосами, в красном платье в лёгкую клетку-шотландку и с кожаными чёрными босоножками: прямо как Соён, что сейчас лежала, обнажённая, на кровати и надеялась, что пытка пройдёт быстро, что она умрёт сразу же — и так уже намучилась, устала восстанавливать себя и подбадривать, что совсем скоро всё будет хорошо и бравые полицейские спасут её. Расследование, наверно, шло, поиски не прекращались, но убитую морально девушку, которой хотелось уже очень давно умереть, не найдут никогда, а кажется — всего-то на день опоздали, а ещё одна жизнь красивой студентки загублена. Уён показал куклу своей пленнице: провёл перед лицом, заставил чуть тёплую кожу ощутить хрупкий фарфор, а потом коснулся неживыми губами алых уст девушки, что сейчас даже не шевелилась, еле двигающимися зрачками наблюдая за тем, как его вторая рука, ничем не занятая, трогала член, начиная слегка надрачивать. Его заводило такое зрелище: связанная девушка, покорная, не рыпающаяся и ещё надеющаяся спастись, и напротив неё кукла с ничего не выражающим взглядом глаз-стекляшек, и как же они похожи в этот момент, как же по-своему хороши и прекрасны, что перехватывало дыхание и хотелось хлопать в ладоши, заливаясь безумным смехом и закидывая голову назад. Если Соён не знала, что происходило с теми пленницами, что уже молчали, Уён доходчиво показывал: они становились куклами в его отдельной комнатке для игр, его фетишем и нужной игрушкой, когда на душе плохо и хотелось впасть в детство, которое было так давно, пускай его никогда не переодевали в женскую одежду и не давали чисто девчачьих игрушек. Потом начался период странностей: дети его не принимали, плакали, когда он появлялся рядом, и маленький Уён замкнулся от сверстников, отдав предпочтение себе и своим внутренним демонам, что пожирали мозг и просили добавки в виде самых острых страхов и ярких впечатлений, что побуждали иную сущность внутри.       — Я знаю, как сохранить твою молодость и красоту, — молодой человек с нежным удовольствием провёл рукой по вихрям искусственных волос и присел рядом с Соён, что не двигалась. — Ты можешь мне в этом доверять, а эта вот куколка — твоя новая знакомая, в неё точно поместится всё то, что я хочу у тебя забрать.       — Что ты хочешь у меня забрать? — он перехватил женский подбородок, надавливая на нижнюю губу и с удовольствием замечая одинокую слезинку, которая всё-таки скатилась с глаза. Такая милая, трогательная и беззащитная, и надо же — именно она будет алмазом в его коллекции, ценнейшей малышкой, которую он будет вспоминать до скончания веков, ведь быть такой невинно-свежей и красивой ещё надо уметь, не каждая девушка не просто прикрывалась скромностью — на самом деле являлась таковой.       — Твои прелестные глаза и прекрасные локоны, — Уён улыбался, и в его губах сквозило что-то уж слишком неприятное, нехорошее и банально злое, от которого хотелось кричать и плакать, но пленница, казалось, привыкла, потому и молчала, только лила слёзы, потому что за свою достаточно короткую жизнь не успела сделать ничего, что планировала, когда была подростком. — А также твой юркий язычок. Ты так им хорошо владеешь, что прям хочется, чтобы ты ещё раз напоследок сделала мне приятно. Но если поцарапаешь — я тебе кровь пущу сразу, а так я обещаю быть с тобой нежным.       Губы Соён сомкнулись на члене парня, что откинулся на спину и прикрыл глаза, придерживая голову девушки за волосы; она просто покорилась, понимая, что судьбу не изменит, сделает только хуже самой себе, и как только последняя экзекуция закончилась, взгляды двух людей — жертвы и хищника, в глазах у которых смешивались страх и желание, — встретились, Уён сжал тонкую женскую шею руками. На глазах Соён блестели слёзы, каждая мышца сопротивлялась убийству, между ног даже стало мокро, а потом воздух закончился в лёгких, что-то оглушительно хрустнуло, и обездвиженная оболочка, похудевшая на двадцать один грамм, упала лицом на кровать.       А душа, такая беспокойная, вязкая и напуганная, сделала первое, что смогла — зацепилась за куклу, принесённую убийцей, дрожа и судорожно пытаясь понять, что же происходит.

* * *

      Уён выполнял все действия методически, будто бы чётко по инструкции: не одеваясь, он взвалил тело на свои плечи и понёс его из комнаты, направляясь к небольшой своеобразной кухне, где находилось много разных ножей, и бросил девушку на стол. Соён была слишком толстой для него, тяжёлой, потому пришлось перевести дыхание и только после этого начать точить лезвия, изредка поглядывая на не шевелящееся тело, и это зрелище доносило до него удовольствие и уверенность в собственной безнаказанности. Ухмылка прорезала его лицо и исказила черты, ведь мужчина проворачивал такое не впервые, умел разрезать плоть так, чтобы вылилось как можно больше крови, а потом удовлетворённо потрошил, отрезал, фасовал по пакетам и выбрасывал. Не было убийства ради искусства или какой-то благой цели: лишь убийство ради убийства и наслаждение собственными беззащитными пленницами, что выполняли любую его прихоть и прогибались под ним, издавали прекрасные звуки, а потом умирали с пониманием, что смерть — это не избавление их от страданий, это полнейшее забвение. Не зря Чон принёс своей очередной жертве именно куколку, показал, потому что совсем скоро он поменяет искусственные локоны на настоящие женские волосы, вырежет глаза Соён и поместит их в специальную красивую шкатулку с индивидуальной гравировкой. Не было бы извечной жажды мучения, секса и мании убивать, Уён был бы прекрасным резчиком по дереву, зарабатывал бы на этом миллионы, а не выслеживал девушек, считая их идеальными, и не убивал хладнокровно, при этом неоднократно насилуя и издеваясь.       — Вам надо быть осторожной с вашим мальчиком, тёмное зло творится в его душе, — мама всегда ходила по гадалкам, и в тот раз притащила маленького сына с собой, и женщина, явно повелевающая чем-то потусторонним, уже тогда поняла, что этот мальчишка с тяжёлым взглядом совершит в будущем нечто ужасное. — Следите, чтобы он не мучил животных и других детей, потому что потом он перейдёт на взрослых…       Об этом уже было поздно говорить, ведь на заднем дворе дома семьи Чон, что жила в сельской местности, в вырытых могилках лежали три задушенные кошки, такие милые и красивые, раньше приносящие мышей. Маленькая сестрёнка Уёна плакала, что её любимая Бибо покинула их и ушла навсегда, и брат лишь гладил девочку по голове и говорил забыть о котёнке. Он не думал, что был жестоким, нет, ему просто нравилось смотреть, как пушистые лапки дрожали, как адски они кричали и как потом затихали, теряя жизнь и драгоценный кислород. Он обожал это делать, и пускай когда мама увидела, что он делал с любимым хомячком, отругала его, страсть причинять боль слабым и приносить жестокую насильственную смерть стыла внутри, собиралась комками и выплёскивалась на окружающих его людей. Вторым шагом стал поджог будки собаки соседей, которая надоедала своим каждодневным визгливым лаем, от которого болела голова. Уён дал собаке мясо, дождался, когда она его сожрёт, запихнул бедное животное в будку, максимально укоротив цепь, и поджёг небольшой деревянный домик — лишь сам Чон знал, сколько было вылито горючего и где он взял спички, а лай обречённой на смерть собаки, хозяева которой так некстати утром уехали в Аньян до самой ночи, слышали все соседи, но никто не пришёл на помощь. Дальчи надоела всем.       В детстве ещё была пара эпизодов, когда он просыпался от кошмаров посреди ночи, плакал от того, что обмочился, и чувствовал себя в такие моменты таким опозоренным, что предпринял попытку скрыть все улики, но мама почуяла неприятный запах мочи в комнате и была удивлена, что её «взрослый» мальчик наделал лужу, как щенок. Отец его выпорол — жестоко, со словами «если ещё раз так сделаешь, убью», и с тех пор энурез если не стал привычным делом, то повторялся из раза в раз, будто бы это было нормой для мальчишеского организма, потрёпанного побоями отца. Кажется, именно с тех пор Уён стал не особо любить людей, а уж девушек — тем более, потому что мать лишь стояла и смотрела, как его наказывали, а потом не жалела, ведь уделяла внимание лишь дочурке, ведь только на неё можно надеть платья и накрутить милые кудряшки, в то время как с сыном ничего сделать нельзя: не умер, и ладно, прибежит с разбитыми коленками и даже не пожалуется. Чон был бы и не против, если бы и его в платье нарядили, может быть, только так можно привлечь внимание матери, которую он так трепетно любил.       Но почему же Уёна наказали, когда он надел мамину юбку и вышел в таком виде встречать родителей?       Первым делом с лежащей на столе девушки он срезал скальп, кидая его в раковину и хмурясь от того, насколько же безобразно выражение её лица: такое мёртвое, некрасивое, а закрыть глаза он не мог, потому что они, как драгоценные камни, будут храниться в специально отведённом месте. У него был для этой операции специальный нож, закруглённый, и он загнал лезвие под веко, что-то напевая себе под нос и проделывая действия настолько аккуратно, насколько мог сделать студент медицинского, окончивший лишь четыре курса. Ему было всего двадцать пять, когда на комиссии он начал нести какую-то ересь про трупы, а потом его повязали — не помнил Чон своего диагноза, но что-то было такое, что-то, что засело червяком в мозгу и не давало покоя. Может, та собака, которая умерла от ожогов в его детстве, разговаривала с ним, как убитый лабрадор с Сыном Сэма, а может, это его умерший при родах брат проникал в его сознание по ночам и шептал, шептал, шептал. Глаза были удалены, и больше тело Чон Соён не представляло никакой ценности — Уён наконец-то взялся за свой любимый топор, орошённый кровью и точившийся каждый раз после убийства, и в следующую секунду нанёс удар, за один раз отсекая голову, что упала на пол, выбивая передний женский зуб из верхней челюсти.       Она ему больше не нужна.

* * *

      Соён не знала, что такое смерть: никого из родственников не хоронила, а домашних животных у неё не было, потому что аллергия на шерсть и боязнь того, что заразится бешенством от своего милого щеночка или ласкового котёнка. Сейчас, открыв глаза, Чон поняла, что не дышала — грудная клетка не вздымалась и не опадала, не моргала — глаза не осушались, грязь к ним не прилеплялась, хотя ощущение чего-то странного сковывало её, не давало пошевелиться, но ничего не болело. Зрачки чуть дёрнулись вниз, и тогда Соён ощутила самый настоящий ужас, ведь она сидела на полке, но не она сама, её тело, а… что-то с фарфоровыми ножками, пышной юбкой и белыми ручками. Чон Соён, бывшая студентка, которую скоро отчислят в связи со смертью, находилась внутри куклы, которую недавно ей показывал Уён: такое же красное платье в лёгкую клетку-шотландку, такое же бледное хрупкое тельце и чёрные босоножки из тонкой кожи. Она, наверно, прекрасна сейчас, но в голове возник лишь один вопрос: как она стала такой? Что это за магия?       Девушка знала, что ни Ада, ни Рая как такового не существовало, вся жизнь — это бесконечные страдания, это колесо, где в секторе «жизнь» невозможен выбор, кем стать, камнем, собакой или же человеком. Наверно, колесо Сансары дало свой оборот слишком быстро, потому и душа, ещё не осознавшая, что смерть тела Соён — это стирание воспоминаний и новая жизнь, очень уж удивилась, увидев привычные стены комнаты, смятую кровать и молодого человека, что вошёл в помещение, держа в руках небольшую деревянную шкатулку. Его девушка узнала быстро — это её убийца, похититель, Чон Уён, который зачем-то сюда пришёл и не обращал на странную куколку ни малейшего внимания. Ему было интересно, как деревянное изделие с лёгким ароматом сандала впишется в интерьер, а потом положил на тумбочку у постели, следом почти что сразу сдирая простыню с каплями крови и спермы и вытряхивая из наволочек подушки. Уён был щепетилен к чистоте — мог раз за разом перестирывать постельное бельё, если ему не нравился аромат вещей, а также совсем недавно открыл для себя новое развлечение. Он связал одну из своих пленниц, Чо Миён, и занялся с ней сексом прямо на работающей стиральной машинке; как же она кричала от экстаза и того, когда он её душил, как же дрожало всё её тело, когда он изливался внутрь, а потом начинал стимулировать клитор, потому что видел, как она с этого текла вновь. Грязная сучка, с которой он хорошенько повеселился, у которой на лбу было написано «нимфоманка», а рот неизменно повторял «сделай это со мной грубо», и Уён не сопротивлялся этой просьбе, ведь слишком уж завлекательно звучали её речи об этом.       Он мальчишкой как-то видел, как занимались сексом родители: стандартная миссионерская поза, отец даже не прикасался к грудям своей жены, кончил прямо в неё, а у женщины всё не было оргазма, она просто отдавала себя и ничего не принимала. После этого Уён открыл для себя мир жёсткого порно, с удушениями, избиениями, со слезами и закрыванием носа во время горлового минета, когда девушки захлёбываются от количества спермы во рту. Ему это нравилось и хотелось повторить, жаль только, что лишь одна из его нежных куколок была рада тому, что её нагибали везде и во всех позах, пускай мужчина и её убил так же хладнокровно, как и Соён. Чон уже вынес её останки, раскидал части тела по разным мусоркам, чтобы усложнить поиск, и готовился к новому убийству, пускай для этого надо будет хорошенько побриться, чтобы на теле не было ни единого волоска, вымыться и захватить с собой игрушки — последняя из выживших любила кляпы и зажимы на сосках, ей нравились удары плёткой по мягким ягодицам, пускай её имени он не запомнил до сих пор. Китаянка какая-то, а если не кореянка, то он выполнял благую цель — избавлял общество от нетрудоспособных мигрантов, что не работали на благо Республики.       Ручка куколки шевельнулась, но Уён не обратил на это внимания, он вынес постельное бельё из комнаты и направился в сторону ванной, где находилась стиральная машинка. Ему повезло в том, что он жил в частном доме на самом отшибе города, даже больше в пригороде, ведь там никто не заглядывал в его вечно зашторенные окна, не слышал криков пленниц и не удивлялся, что часто слишком уж объёмные мусорные пакеты вывозились из его дома. Чон шутил, что он недавно переехал и разбирал вещи бывших хозяев, и ему на руку играла привычка сливать всю кровь в раковину, чтобы плоть была обескровлена, пускай и пахло мясом. Мужчина не держал собак, которым можно было бы сварить останки, чтоб ели и охраняли дом, ведь он знал — если раз накормишь животное человеческой плотью, то оно на него может кинуться и загрызть. Домашняя собака, обгладывающая женскую бедренную кость, уже не является таковой.       Уён вновь вернулся в комнату, только с чистым бельём, расстелил его и прилёг, вдыхая аромат кондиционера — запах чистоты, въевшийся в подсознание; пару часов назад он прошёлся везде здесь отбеливателем, как и на кухне, и показалось на мгновение, что отбило обоняние, но оно вернулось к хозяину. Конечно, Юци за стенкой, отчаянно пытавшаяся выбраться из пут, слышала шорох, но без криков и плача, как раньше, и её сознание судорожно пыталось спастись от смерти. Чон встал с кровати, поправляя одеяло, и взглянул на фарфоровую куклу: что-то странное было в ней, и пускай у мужчины не было педиофобии, он не страдал эффектом зловещей долины, из-за её глаз, будто бы живых, было не особо уютно. Это всего лишь фарфор, красиво одетый и накрашенный, и пускай в её голове волосы мёртвой девушки, это не значило, что игрушка оживёт и будет пугать, прямо как в каком-то фильме ужасов. Честно, Уён бы посмеялся в лицо всем создателям такого контента, потому что там нет ничего пугающего, больше вызывала страх собственная жизнь: он помнил, как в детстве отец, работающий на скотобойне, привёл его с собой на работу, но запретил заходить туда, где резали свиней. Мальчишка нарушил правила, зашёл внутрь, заинтересованный, и в тот самый момент свинье отрубали голову, она упала аккурат рядом с его зелёными кроссовками, пачкая брызгами крови, и отец долго на него кричал, говоря, что его нельзя было брать с собой. Именно это и было той самой критической точкой, потому что Чону-младшему понравилось это зрелище, понравилось, как кровь лилась на него, но он ни с кем не поделился своей маленькой страстью, никому не рассказал и жил так ещё лет двадцать, храня в душе прекрасные моменты убийства свиньи.       Только потом что-то пошло не по плану и обернулось против него.       Послышался странный скрипучий звук, который бывал, когда что-то двигали, и Уён бросил взгляд на куклу, находясь в дверях, вновь хмурясь и понимая, что что-то его в ней напрягало. Личико какое-то слишком пластичное, ручки какие-то приподнятые, и Чон сделал шаг к ней, чтобы, прищурившись, изучить поближе, придирчивее. Уён взял её в руки, вглядываясь в карие радужки, пытаясь понять, что же там его так пугало, а потом заметил, как зрачки шевельнулись, как уголки губ будто бы удлинились, и от этого стало неуютно, но интересно. Неужели он всё же боялся своих любимых кукол, которым подсаживал локоны убиенных им девочек?       — Ты же неживая, — прошептал Чон, внезапно видя, как фарфоровая ручка стала медленно подниматься, будто её кто-то поднимал за ниточку, но рядом не было ни души, только убийца и игрушка, которая не должна двигаться. — Ты сраная кукла!       — Ты меня убил, — раздалось будто бы из недр куклы, будто бы там, внутри, был специальный механизм, позволяющий ей говорить. Но это же фарфор, полый материал, где ничего не должно быть. — Зачем ты это сделал?!       Сзади тоже послышался какой-то шорох, Уён успел повернуться, как заметил чьё-то обнажённое тело, и это, кажется, напугало его больше, чем говорящая кукла, — ему показалось, что это ожила Соён, без головы, рук, но через секунду на его макушку обрушился такой мощный удар, что раскололся стул, и молодой человек упал на пол, больше не видя сбегающей из дома Юци, что отчаянно вопила и просила себя спасти, пускай холод кусал нагое тело и сковывал движения. Она не слышала ни разговоров между убийцей и куклой, ни какого-то крика себе в спину, ведь понимала одно — её удар был очень сильным, даже слишком, а Соён, сделавшая благое дело, спасшая невинную жизнь, которая могла в любой момент умереть, закрыла кукольные глазки и покинула холодную оболочку, в которой ей не было места.