Побег

      Завтра они едут с Фрэнсисом в Бостон. Боже, как прекрасно. В последний раз Ричард был настолько же рад покинуть привычные края, когда сбежал из дома родителей в Хэмпден. И та же идеализированная картинка перед глазами: только вместо беззаботных пейзажей резвой юности, проведённых в стенах колледжа, он представлял зимний уютный городок с домами кирпичного цвета в заснеженных шапках-крышах, бесконечные разговоры с Фрэнсисом, возможно, его матерью, затем долгожданные походы в магазины Нью-Йорка. Превосходный отдых, такой, какой нужен был ему именно этой зимой. Подальше от Вермонта, от невыносимого холода, от Гарриет Винтер.       Как только Фрэнсис подошёл к нему в конце ноября с ненавязчивым предложением поехать в Массачусетс, Ричард даже не думал, не медлил с ответом, как это обычно бывает, а сразу кивнул головой на все условия. Любой выход из Хэмпдена казался открытием врат в Рай.       Чемодан он собрал за два дня, Ричард будто совершил убийство и бежал из города, потому что был в розыске. В каком-то смысле он и правда находился под пристальным взглядом лучшего и самого внимательного наблюдателя. Под холодным взглядом Гарриет Винтер.       Гарриет Винтер была везде. Её дух смешивался с клубами сигаретного дыма, отпечатки пальцев оставались на корешках книг в библиотеке, на страницах эссе. Напряжение в комнате напоминало о её строгом виде, а кучка собравшихся хиппи во дворе — о проходящей мимо высокой даме с зонтом в тёмном пальто, которую легко было спутать с парнем.       Действительно, это было главное отличие между Гарриет и Камиллой. Камилла была идеалом прерафаэлита с розовым румянцем на щеках, светлым тоном голоса, прикрытыми ресницами и тянущимся шлейфом летней меланхолии. В мужском обществе она носила имя призрака красоты. И это была трагедия. Ричард был влюблён не в Камиллу, как он понял после — он был поражён её невинной лёгкостью, вечной юностью, но никогда — настоящей личностью под слоем ярких красок. Камилла служила каждому музой, но ни разу — человеком. Хорошо, что рядом всегда оказывался Фрэнсис, который первее всех увидел, что скрывалось за ослепляющей картинкой.       Но, когда сердце Ричарда стало свободным от чувств, от мечтаний о поцелуях и касаниях, хрупких ладонях в своих руках, когда он впервые позволил себе улыбнуться, Гарриет Винтер сделала стрижку.       Теперь она ходила с каре. В тех же великоватых костюмах, выглаженных брюках со стрелками, очках, мужских ботинках, зонтом на запястье. Но с короткими волосами. И это смущало, путало.       Гарриет не писала манифестов, тем более не была бунтаркой. Вся «мужественность» была частью её личности, дисциплины, а не пошлой выходкой против социальных устоев. Пока студенты пытались противостоять всевозможным законам, Гарриет прятала хаос в голове и дневнике, в стаканах виски, а при людях — молчала. Если и дарить кому-то в Хэмпдене медаль за прилежность, то только ей.       Гарриет выглядела, как мужчина, вела себя, как мужчина, но делала это так, будто родилась мальчиком. Когда Ричард впервые увидел её, идущей впереди смеющегося Фрэнсиса, Банни, близнецов, то не мог понять, почему все эти молодые люди так уверенно следовали за ней, шли смирно, как за мамой, которой полностью доверяли. Или которую боялись.       После знакомства Ричард нашёл ответ на вопрос, что давало Гарриет вести остальных за собой. Она была доказательством, что границы пола смогут смываться к чертям собачьим. Нет разделения на мужское и женское. Её голос был высокий, а хватка — крепкой. Её речь сочилась высокомерием, словно она злая учительница по иностранному языку, недовольная результатом теста, но она никогда не спускала курок ярости. Она могла упрекать, без эмоций, будто читала скучную лекцию или зачитывала приговор, как профессиональный судья. Ричард ошибался, когда счёл её обычной отличницей, которая при каждом удобном случае докладывала о нарушениях ректору, закатывала глаза, если кто-то неправильно прочитал слово на французском, и дышала через нос, как бык, когда кто-то смел попробовать с ней соревноваться в интеллектуальной борьбе. Гарриет не была стервой, она была хуже этого. Она знала достаточно чужих секретов и если сплетничала с кем-то, то только с Джулианом, в её голубых глазах, казалось, лишь по краям, проявлялись льдинки презрения, когда кто-то называл неверное имя древнегреческого философа, и когда гордые идиоты спорили с ней, Гарриет не меняла ни выражение лица, ни положение рук — невозмутимо и постепенно уничтожала противников, а в конце поединка даже не улыбалась.       Гарриет практически никогда не улыбалась. До некоторого времени.       Ричард сначала не замечал, что стал обращать больше внимания на неё. Вместо записей на семинаре Джулиана иногда он наблюдал за Гарриет: она быстро выводила чёрными чернилами буквы, переводя взгляд с книги на тетрадь и обратно, останавливалась и на секунду хмурила брови, не полностью прочитав предложение. Когда она сидела с книгой в руках, весь мир затихал. Ричард столько раз пытался понять по её глазам, нравилось ли ей произведение — тщетно. В ужасе он поймал себя на том, что тратил время, чтобы разгадать Гарриет Винтер.       Это было только начало, семена аконита ещё не проросли. Гарриет поливала ростки периодами. То спасла его зимой прошлого года от полного обморожения (Ричард жалел, что не стал свидетелем, как она отчитывала того доктора, который забыл о своих обязанностях), то защищала его от злых шуток Банни, то объясняла ему ошибки в эссе, водя пальцем по листку. Ричард с каждым разом всё меньше слушал её и всё внимательнее разглядывал грубые подушечки пальцев и несколько ранок на женской ладони. Они почему-то привлекали его. Они контрастировали с идеальным образом Гарриет.       А побеги росли. Когда она пожимала Ричарду руку, его сердцебиение на момент сбивалось, но лишь на короткие миллисекунды, потому он не слышал, как каждый раз, когда Гарриет отрывала взгляд от книги и смотрела на него, когда она выдыхала ему в лицо, когда чокалась с ним стаканом, когда проходила мимо, закрывала зонтом от дождя, говорила на латыни, потом на древнегреческом, потом на другом языке, и ещё, и ещё… Он не слышал, как сердце пропускало удар.       А потом услышал. Барабанную дробь, неровную дробь. Гарриет Винтер сделала каре, и неожиданное изменение в её внешнем виде, казавшееся невозможным, она была бы последней, кто ушёл от постоянства, только украшало образ, добавляло ему ещё больше таинственности и английской чопорности. Ричард смотрел на Гарриет дольше, чем прежде, думая, как же чёрный цвет густых волос сочетался с ледяными глазами. И тут он понял: что-то не так.       Уже нет свободы в мыслях, в движениях. Гарриет касалась его плечом, а Ричард останавливался в коридоре, переводя дух, словно увидел Медузу Горгону перед собой. Гарриет звала его по имени, а Ричард дёргался и чувствовал жар, попав под лучи её взгляда, совсем не солнечного.       Он невольно мечтал, как коснётся её волос, как Гарриет задержится ладонью на его запястье, как будет легко целовать в щёку на прощание, как улыбнётся.       Аконит раскрыл цветки тогда, когда Гарриет засмеялась.       Это произошло осенью, в доме Фрэнсиса. Чарльз играл что-то из Чайковского, немного рвано, но его пьяные мелодии гармонировали с общим состоянием всех в тот вечер. Банни принёс фотокамеру, и Фрэнсис прятался от него, закрывая лицо руками, как истинная знаменитость. Ричард не помнил, кто тогда пошутил и почему. Кажется, Камилла. Но Гарриет никогда так громко не смеялась. И Банни это запечатлел.       А Ричард испугался. Туман в голове растаял, и скрытные мысли засияли стыдным беспощадным блеском.       Он, как настоящий идиот, влюбился в Гарриет Винтер.       В Гарриет Винтер, которая проводила свободное время с Камиллой, целуя на прощание её руки и улыбаясь в ответ на приветствие.       В Гарриет Винтер, которая одаривала его взглядом, полным искреннего и доброго презрения.       Поэтому он искал любой шанс выехать из Хэмпдена как можно скорее. Никогда Ричард так не ждал Рождества.       Близнецы и Банни уже покинули Вермонт, и теперь ему стало ещё страшнее оставаться в комнате вместе с Фрэнсисом и Гарриет. Потому что первый всегда уходил раньше, и Ричарду приходилось сидеть с девушкой наедине. И ощущать всем своим телом бесконечные взрывы около сердца.       Единственный раз, когда Ричарду нравилось смотреть на Гарриет в одиночестве — у себя в комнате, на кровати, с той самой фотографией в руках, которую он у Банни попросил в шутку на Рождество.       Он сидел с ней и сейчас. Уголки слегка загнулись, но картинка сохранилась. Гарриет сидела на краю кресла в рубашке с помятыми манжетами и выбившимся галстуком из жилета. Сигарета между её пальцев тлела, волосы в причёске растрепались, но она — сияла. Лицо — такое живое, непривычно эмоциональное — не было видно полностью, потому что Гарриет закинула голову назад от хохота. Облако дыма рассеивалось над ней. Какое к чёрту облако, Гарриет, сама Гарриет Винтер смеялась, и Ричард жалел, что это не он сказал такую удачную шутку, что не он был бы тем, кто доставлял бы ей удовольствие.       Пока Гарриет на фотографии улыбалась, светилась, как редкий бриллиант, Ричард лежал на кровати и прятал гнев где-то внутри, заменяя его отчаянным восхищением. Ему хотелось молчать, но молчать вместе с Гарриет, слышать, как она зачитывает любимые цитаты Гомера, трогать её щеку, целовать в губы — так, случайно, разрушая спокойствие. И видеть улыбку чуть чаще.       Либо же, что было бы лучше, избавиться от съедающих душу сентиментальных мыслей.       Какую же неосторожность Ричард совершил, когда уехал в Хэмпден и захотел попасть в группу пафосных студентов, выглядевших, как господа из прошлых веков. Какую неосторожность он совершил, взглянув на Гарриет Винтер в первый раз. Теперь он оплачивает эту ошибку трещинами на сердце, которые она чертит своими инструментами садовода. *** — Ричард!       Ричард поднял голову с подушки и осознал, что утро наступило раньше, чем следовало бы. Его организм не выдержал нескольких бессонных ночей и решил отомстить в самый нужный момент. Кто-то ритмично стучал в дверь. — Ричард, могу ли я войти?       Это был голос Гарриет Винтер. Высокий, её слова были словно ледяные сосульки, звонко падающие на пол — Ричард не спутал бы эту зимнюю мелодию ни с чем другим.       Он вскочил с кровати, зная, что леди Винтер не любила ждать, и чуть не споткнулся на пути до двери, но ухватился за ручку, резко повернув её.       Гарриет стояла перед ним в идеально выглаженном, как всегда, костюме, и смотрела на него с оттенком презрения. Как всегда. — Доброе утро, Ричард, — невозмутимо проговорила она. — Извини, что потревожила. Но Фрэнсис, думаю, будет не очень доволен, если ты сейчас же не выйдешь к нему.       Ричард проспал. Святые Боги, как же стыдно. И Гарриет Винтер знала об этом, хотя, наверное, уже привыкла к отсутствию какой-либо пунктуальности в его поведении и не обращала внимание на чужие поступки вообще. — Да, извини… — он не успел полностью открыть глаза и прочистить голос после сна, поэтому говорил с противным, как ему казалось, хрипом, — заходи, чемодан уже собран, я сейчас.       Гарриет прошла вперёд и осталась посередине комнаты, пока Ричард развернулся и постарался вспомнить, куда бы в нервном состоянии он положил все свои вещи. Безусловно, он собрал их, но под этим подразумевал вечер, когда охапкой кинул на кровать несколько рубашек и один свитер с кучей других смятых до неузнаваемости предметов одежды, тетрадки по учёбе и пару книг, а потом не глядя уместил их в чемодан и бросил его подальше, довольствуясь своей скоростью. Ни грамма того вида сложенных в отдельные коробки однотипных галстуков Гарриет, которая сейчас ещё больше мешала ему сосредоточиться на поиске единственной причины, заставлявшей оставаться с ней в одной комнате. Ричард не знал, смотрела ли она на него, ему не хотелось оборачиваться и привлекать к себе внимание, но рядом с ней кожа покрывалась мурашками то ли от холода, то ли от страха, то ли от чего-то иного. — По твоему виду, ты не спал несколько ночей, — у Гарриет, похоже, случился несвойственный приступ разговорчивости, будто она когда-то волновалась. — Я могу дать тебе несколько таблеток, если хочешь. Джулиан не одобрит, если ты проспишь его занятия.       Ричард не успел ничего ответить, обрадовавшись старому чемодану, найденному под кроватью и обёрнутому в изысканно тонкий слой пыли. Его рука потянулась за блестящей в тени ручкой — как же далеко он мог кидать вещи в состоянии безумия.       Но Ричарду пришлось немедленно остановиться. Он полностью онемел, когда совершенно случайно взглянул на постель и увидел фотографию Гарриет около своей подушки.       Он заснул на ней. — Это моё фото?       Осколки сосульки впились ему в пальцы.       Сердце не пропустило удар, оно остановилось, когда Гарриет взяла снимок в руки и стала с любопытством рассматривать его. — Забавно, — через секунду усмехнулась она, — судя по размытым краям, это снял Банни. Но я не помню, когда я могла так смеяться.       Ричард медленно встал и тихо вздохнул, признав, что не сможет лгать. Гарриет легко распознавала его ложь, и ничто не могло помочь объяснить, почему он хранил это фото, почему оно на кровати, почему он заснул с ним, почему забыл убрать, почему не спал несколько ночей. Ричарду хотелось поскорее разобраться с этим, быстрее сказать правду — совершить самоубийство — и уехать с Фрэнсисом. Как строить отношения с Гарриет после — всё потом, после Рождества, когда он вдоволь отдохнёт в Бостоне, а если повезёт, полностью забудет об этой ужасной ошибке. — Этой осенью, в доме Фрэнсиса. Мы хорошо выпили, — с долей разочарования начал он, пытаясь улыбнуться, но получалось только судорожно морщиться.       Гарриет посмотрела на противоположную стену, и Ричард почувствовал, как заболела одна из старых трещин. Высоко поднятый подбородок, очки, спустившиеся на нос, ровные пряди, закруглявшиеся около шеи… — Точно, я вспомнила, — она кивнула головой сама себе. — Мы очень хорошо выпили, потому что я даже не помню, что играл Чарльз. Кажется, что-то из Чайковского, но в тот день он не был в состоянии исполнить нормально даже гаммы.       Ричард со вздохом подметил, что Гарриет специально запоминала все грехи и неудачи Чарльза, чтобы выиграть в войне за внимание Камиллы. Это было забавно и одновременно отвратительно. — Я давно не смеялась так, как тогда, — Гарриет перестала вести диалог со стеной и повернула голову к Ричарду. — А… почему ты хранишь это фото у себя? Я думала, оно осталось у Банни.       Как мило. Она не подозревала, судя по взгляду, что ответ на вопрос мог оказаться безумно тривиальным и глупым. Ричард будто рассказывал о посадке людей на Луну. Возможно, любовь находилась для Гарриет где-то на том же уровне фактов. — Да, я попросил Банни отдать мне его, — Ричард громко выдохнул, но скрываться было бесполезно и бежать — тоже. Взгляд Гарриет был ему судьёй. — Мне нравится, как ты здесь улыбаешься. Ты редко улыбаешься. Но твоя улыбка очень красивая, думаю.       Вдруг он почувствовал, будто ошпарился кипятком.       Из всех слов этого мира он выбрал самые позорные, бестактные и глупые. «Красивая улыбка» — комплимент на уровне неопытного мальчика, который ждал поцелуя в щёку. Лучше бы он сматерился на латыни, что Гарриет хотя бы оценила.       Ричард не собирался сдаваться, потому что сейчас вся его жизнь, чувства зависели от приговора Гарриет. Людям должно становиться легче, когда они признаются в грехах перед Господом и освобождаются от запертых в ненадёжную клетку свирепых эмоций. Он поджал губы, чтобы суметь вздохнуть, и дрожал, не находя этому адекватной причины. Упасть в обморок казалось привлекательным выходом, но Ричард держался, закрыл глаза на секунду, представляя, как объяснить, насколько достала его Гарриет Винтер, насколько он хотел и ненавидел её, насколько больно ему было находиться рядом с ней и путаться в собственных мыслях, насколько противно и приятно было видеть её улыбку черта на губах, насколько тепло становилось в его душе, когда он смотрел на эту улыбку в попытках излечить раны ядом.       Но вместо этого он сказал: — Extra ecclesiam nulla salus.       Самоубийство было совершено торжественно и по религиозным обычаям.       Ричард был рад вспомнить самую нейтральную фразу, чтобы более размыто признаться в чувствах. Пусть Гарриет расшифрует его лёгкий код тогда, когда он уедет из Вермонта.       Он потянулся за чемоданом во второй раз и крепко схватился за ручку. Ему не хотелось смотреть на Гарриет, поэтому он развернулся и не пожелал ни счастливого Рождества, ни хорошего отдыха. Она и так отлично проведёт время в гармонии с пустым местом, где должно лежать сердце.       Какими же пафосными и сентиментальными стали его мысли о Гарриет и как бы она ужаснулась, услышав их. — Si vis amari, ama.       Ричард застыл на месте. Чемодан выпал из его рук.       Но даже звук жёсткого падения был тише разбитого льда.       Он услышал шаги за спиной и почувствовал невесомое касание пальцев на плече. Он сам повернулся и тут же удивлённо распахнул глаза, ослеплённый невиданным зрелищем.       Гарриет Винтер на секунду облегчённо улыбнулась, словно археолог, читавший найденные своими силами рисунки на стенах древнего города. В глазах ни капли презрения: эти холодные осколки растаяли.       Она незаметно придвинулась к нему и поцеловала в губы.       Ненадолго, Ричард даже не успел насладиться моментом, щекотанием её влажных от снега волос по щеке и вкусом терпкого кофе и морозной свежести, когда она отпустила его и заговорила: — Ричард, не думай, что я не заметила, как ты стал сбегать из комнаты, когда мы остаёмся наедине. Мог бы просто сказать раньше, а не мучать себя. Глупо с твоей стороны так поступать.       Ну конечно, она всё знала и говорила о его чувствах сейчас, как об ошибке в сочинении. На что Ричард надеялся, когда влюбился в Гарриет Винтер. — Ты всё поняла раньше? — Было интересно наблюдать за тем, как ты сбегаешь от меня, — Ричард невольно усмехнулся на жестокую фразу. — Признаюсь, я бы потратила на это больше времени, но мне надоело самой стоять в стороне. — Тебе нравится наблюдать за моими мучениями. — Позволь мне взять контроль над ними.       Ричард не знал, как вести себя после подобного признания в любви в стиле Гарриет Винтер и смог только отчаянно потянуться за коротким поцелуем, как мечтал, но она остановила его. — Не задерживай Фрэнсиса, он и так чересчур надеется на твою заинтересованность. У нас будет время.       И Гарриет снова спокойна. Улыбка исчезла с лица, но блеск в глазах предавал её. Она положила фотографию в руки Ричарда и отняла у него чемодан. — Постарайся привести себя в порядок за пять минут. Я сообщу Фрэнсису, что ты проспал, готовься, что он не встретит тебя с тёплыми объятиями. И пиши мне, пожалуйста, из Бостона.       Гарриет уже повернулась, расправляя плечи, но коснулась ручки двери и прошептала: — Хорошего тебе Рождества, Ричард.       Дверь захлопнулась.       Ричард даже не успел вздохнуть. Он мигом сел на кровать, будто пробежал марафон и падал на ноги, и взглянул в окно. Солнце в то утро сияло ярко, и снег так и должен был растопиться под напором лучей, но он только сверкал и поражал белоснежным оттенком, который вскоре должны были испортить студенты. Лысые деревья наклонились ветками к поверхности. А небо было практически чистым, с одним небольшим облачком.       Ричард никогда так не любил зиму.