Ты будешь любить меня только этим летом, я тебя – всю жизнь

      Куба. Июль 1948 года. Лето, что я не забуду никогда и что каждый раз будет отдаваться тупой болью в глубине моей души. Его нежные и приятные прикосновения, оставляющие прохладу и заставляющие кожу пойти мурашками. Поздние ужины в столовой вдвоём при свете лишь луны и нескольких ламп с жёлтым приятным свечением. Прогулки по узким пустым улочкам города во время послеобеденной сиесты. Его глубокие шоколадные глаза, в которых были видны звёзды ночного кубинского неба на фоне королевских пальм. Его белая фарфоровая кожа в плюс тридцать пять градусов, сильно контрастирующая с раскалёнными каменными стенами, и те тихие перешептывания прохожих. Его несчастный взгляд на станции под громкий гудок парохода перед отправкой. Его крепкие объятия на прощание и лёгкий поцелуй в мои раскрасневшиеся от слёз щёки. — Вы тут круглый год живёте? — спросил он, лениво перелистывая страницу газеты, что принесли утром. Мы сидели за столом во внутреннем дворике. Я перечитывал статью, которую написал вчера ночью, а он делал вид, что читает газету, хотя на самом деле за всё время, что мы тут сидели, не прочитал ни строчки, постоянно отвлекаясь на разговоры со мной. — Нет, я приезжаю только летом, на каникулы, навестить родителей и сестру, — ответил я, отпивая кофе, что только что сварила mi mamá, и ставя чашку на стеклянную поверхность стола. — Понятно, — ответил он, снова опуская глаза. — Чем ты занимаешься там, в Орландо? — спустя десять минут, снова отрываясь от газеты, спросил он с задумчивым лицом, морщась. — Пишу статьи, иногда провожу лекции по журналистике. — Тогда что ты делаешь здесь? — ещё сильнее морщась, он уставился на меня, откладывая газету на стол и наклоняясь ближе. — Пишу статьи, отдыхаю. — Как отдыхаешь? — Хожу на пляж, купаюсь в бассейне, играю в волейбол со знакомыми из детства, хожу на обеды к родственникам, по вечерам — в бары, прогуливаюсь по городу, отдыхаю в саду или гостиной…мм, — я на секунду задумался над тем, что сказать следующим, — помогаю a mi padre с бумагами, если этого не делают постояльцы, сестре — с английским и французским языками, — я снова отпил кофе, как бы показывая, что закончил. — Да-а, тебе есть, чем заняться тут. — А тебе разве нет? — Не совсем, — выпрямляясь на стуле и зачёсывая свои тёмные кофейные волосы назад, тихо ответил он. — Мне, кроме как помощи профессору и написания нескольких исследовательских работ по неврологии для университета, заняться тут больше нечем, — поджав губы, он снова потупил взгляд в стол. — Значит, будешь вместе со мной ходить, — сделал вывод я и улыбнулся, увидев, как засияли его прекрасные шоколадные глаза, от которых мне всегда было сложно отвести взгляд. Он хороший молодой врач-невролог из Лондона, приехавший помогать моему отцу на лето. Моя семья достаточно богата, чтобы родители могли летом на шесть недель брать к себе юных врачей на стажировку. Единственное и самое главное требование пребывания в семье было знание испанского языка. Я же приезжаю сюда, чтобы повидаться с родственниками, отдохнуть, вспомнить детство. Зачастую молодые девушки и парни, что приехали учиться к нам, очень милые. Но он не они. С первой секунды, как увидел его, выходящего из машины, я не мог перестать думать о нём. Его британский необычный акцент, его манеры, которыми не обладала большая часть наших постояльцев, его особенность зрения — он дальтоник — всё это сводило меня с ума. Спустя уже несколько недель его пребывания на Кубе родители полюбили его и относились как ко мне — их родному сыну. Сестра была в восторге от их совместных уроков английского. Теперь, вдоволь пообщавшись с ним, у неё был красивый акцент, очень близкий к британскому. А он, в свою очередь, преуспел в испанском, теперь почти без пауз он спокойно разговаривал с нашей домработницей, обсуждая меню на день, или спрашивал, как правильно заваривать кубинский кофе. — Bésame una vez más,— сидя у меня на коленях и обхватив мои щёки своими маленькими бледными ладонями, прошептал он в миллиметре от губ. Мы сидели в моей комнате на кровати. Из приоткрытых стеклянных дверей, выходящих на балкон, в комнату проникал серебристый лунный свет и освещал его белоснежную, словно молоко, кожу, из-за чего та будто светилась. Он выглядел как ангел. Mi ángel. И я поцеловал. Медленно переминая его губы своими. На вкус он был как сладкая вишня, смешанная с шампанским, что мы пили. Я хотел вечно целовать его. Я был готов задохнуться, лишь бы не отрываться от таких мягких желанных губ. Он запустил руку в мои золотые волосы и несильно сжал, притягивая ближе к себе, тем самым углубив поцелуй, и немного приподнял корпус так, что площадь соприкосновения наших тел увеличилась вдвое. Я был так очарован им, что совершенно забыл, что у нас есть всего шесть недель. И вот, они подошли к концу. Я светился от счастья каждый раз, когда утром он спускался на завтрак и садился рядом со мной. Каждый раз, когда после мы купались в нашем бассейне в саду, когда стеклянные капельки воды стекали по его идеальному телу. Каждый раз, когда мы вместе ездили в центр, я заезжал в издательство, он — в библиотеку за новой партией справочной литературы для отца или своих исследований. Каждый раз, когда после ужина в гостиной он играл на пианино, когда его тонкие пальцы скользили по клавишам. Мы стоим на станции, до отправки семь минут. Слёзы стекают по моим красным щекам, а руки крепко держат его за предплечья, которые я бы хотел никогда не расцеплять. — Я вернусь, te prometo… Ты обещал, крепко сжимая меня в объятиях. Но так и не вернулся. США, Штат Флорида, город Орландо. Январь 1949 года. Звонок. Я спускаюсь со второго этажа к телефону и беру трубку. — ¿Dígame? — Клэй... это я… — я замер. Знакомый британский акцент, что так поначалу веселил меня, но потом стал самой прекрасной мелодией на свете. — Джордж… ¡Dios mío!.. Сколько времени прошло! Откуда у тебя мой телефон? — я был так поражён его внезапным звонком, что с усилием мог придумать, что сказать. — Я звонил твоим родителям недавно, поздравлял с Новым годом, — он замолчал на секунду, сглатывая. — Спросил, как я могу позвонить тебе, они сказали мне твой номер, — его голос тихий и грустный, но ровный и сдержанный как обычно. — Я полагаю, ты женишься? — не зная, что и сказать, усмехнувшись, выдал я в попытке пошутить. Он помолчал:  — Я помолвлен. Свадьба, вроде как, весной. Но так продолжается уже полтора года, так что это ещё не точно… — всё в этом мире перестало для меня иметь какой-либо смысл, звуки смешались в один сплошной гул. Я слышал лишь гудок того парохода, что разлучил нас, и тишину на той стороне трубки. Слёзы покатились по моим щекам как тогда на станции. Но только теперь его не было рядом, чтобы крепко обнять меня. Он был далеко за океаном. В дождливом холодном Лондоне. И теперь у него есть невеста. — Я хочу приехать к вам этим летом снова. Твои родители сказали, что будут рады видеть меня. Ты приедешь? — Я пока не знаю… — мой голос был тихим и хриплым. — Mi ángel… — Клэй… послушай, я помню всё. Я помню, что обещал тебе, и я не беру своих слов назад. И я правда любил тебя. Но мы… мы не можем быть вместе, — мне было слишком больно слышать это. — Я рад за вас! Очень рад… — я попытался сделать веселый голос и не звучать разочарованно. — Желаю вам долгой супружеской жизни! Будь счастлив, Джордж!.. — …без меня. Я сбросил. Я не мог больше слышать его, это разрушало меня с каждой секундой. Он не звонил мне больше. А я так и не приехал на Кубу следующим летом. Где-то я прочел, что в жизни мы любим лишь раз, а после ищем похожих. Он любил меня только этим летом, а я его — всю свою оставшуюся жизнь. Я был для него лишь моментом, приятным времяпрепровождением, развлечением на лето. Он для меня — любовью всей жизни, он научил меня любить, затем — страдать, утопая в боли, разрезающей душу. Это лето навсегда останется в моей памяти, как самое лучшее в моей жизни. Сколько бы я ни возвращался к родителям, встречаясь и общаясь с новыми постояльцами, пытаясь забыть о нём, ничего не выходило. Он навсегда останется в моих воспоминаниях. Его образ. Образ моего ангела…