Frohe Weihnachten.

Германия выдохнул. Рождество приближалось, и, в преддверии праздника, работы становилось все больше. Ослепительно белые листы документов лежали на два сантиметра ниже правого верхнего угла стола, и седьмой листок немного выглядывал из общей стопки, левым нижним углов указывая на немца. Обычно, Германия бы уже поправил бумаги, но сейчас он был абсолютно, совершенно измотан. Движения руки, подписывающей документы, были почти автоматическими, в глазах плыло, и Мэттиас не смог бы разглядеть буквы даже если бы хотел. Он знал, что на них написано, прочитав их несколько раз по пути домой и уже отсортировав, какие стоит подписать, а какие заставляют усомниться в рассудке их составителей. Мысли о том, что Рождество уже близко, и что работы хотелось бы поменьше хотя бы как подарок, немец старался отогнать подальше — он слыл трудоголиком, и хоть никто не мог узнать, о чем он думал, Германия чувствовал себя противно, думая об отдыхе, когда ему ещё столько всего нужно было сделать. Смахнув несколько чёрных прядей с лица, подрагивающей рукой Мэттиас подобрал очередной листок. Он понимал, другим странам досталось не меньше, у некоторых были ещё и другие праздники перед рождеством, перед и после которых приходилось до восхода солнца сидеть на работе, он не единственный, есть люди, у которых все намного хуже, его проблемы ничего не значат- В глазах защипало, и немец еле успел отодвинуться от стола, как на его колени с щёк упали две солёные капли. Германия сжал в кулаке клок волос. Scheiße, он ещё и ревёт из-за этого?! Мысль о том, что его предшественник себе никогда бы такого не позволил гудела в голове, звенела в ушах и ему подумалось, что сейчас, в размытом от его слез мире, он поднимет голову и увидит его- Чирк ручки по бумаге резок, почти разрывая её надвое. Он не сильно старался над той подписью, hätte nie gedacht, dass es so ausgehen würde, Раздался громкий звон из другого конца кабинета. Сморгнув оставшиеся слёзы, Мэттиас повернулся на звук. Его рабочий телефон. Скрепя сердце, немец заставил себя раздражённо фыркнуть — на его рабочий телефон звонили только по работе, или — Германия на секунду смутился и отвёл глаза — если он не отвечал на сотовый. Придерживаясь руками за стол, Мэттиас встал, стараясь не смотреть на теперь раскиданые по столу документы — знал, что подпись будет не его — и на негнущихся ногах подошёл к аппарату. (Невпопад подумалось, что, даже если он сможет вычеркнуть подпись, получатель — Америка — уж явно удивится подобной весточке одним дивным зимним утром.) Мэттиас снял трубку.

***

Что может быть такого страшного в том, чтобы кому-то позвонить?! Россия смотрел на свой мобильник, будто тот задолжал ему косарь. Он закинул ноги на стол, стараясь не встречаться взглядом с кучей бумаг, нетронутых с самого начала декабря. В желании ничего не делать — или, как называл это Америка, прокрастинировать — Руслан уже несколько раз набирал номер друга?. Пусть он каждый раз надеялся, что тот не ответит, или, хотя бы, сам перезвонит, на пятый раз немецкий автоответчик уже конкретно подзаебал. Вообще, русоволосый знал, что лучше Германии звонить на рабочий телефон, он чуть ли не живёт в том офисе, но тогда вероятность ответа сильно возрастала. Не то, чтобы Федерация не хотел, чтобы ему ответили, просто… Снова скользнув взглядом по огромной горе бумаг, было решено — сегодня ничего из этого Руслан делать не собирался. Взяв всю свою силу воли в кулак, он, пролистнув немного вниз, нажал на номер рабочего телефона Мэттиаса. Пошли гудки, и за эти две секунды Россия уже успел пожалеть и о звонке, и о том, что не подумал про баланс симки, и об отсутствии алкоголя в кабинете. Прошла, казалось, вечность, перед тем, как трубку наконец взяли. — Hallo, — послышался из телефона чуть искаженный голос, — wie kann ich Ihnen helfen? Россия сглогнул, — «блять, а что говориить-то?» — и попытался звучать расслабленно-деловито, как он обычно это делал, когда звонил по работе, — Для начала, мог бы отвечать на мобильный, — «сука, нахуя я это сказал?!» На фоне внутренней паники Федерации едва слышно и слегка смущённо кашлянул Германия, — Ох, Russland, мне ужасно жаль, должно быть, я не услышал, — он умолк на пару секунд, после чего заговорил снова, но уже более приглушенно, — jedenfalls, зачем В- ты мне позвонил? Этот вопрос вновь поставил Руслана в тупик. Казалось бы, что за пять проигнорированных звонков уже можно было бы придумать нормальную причину, но Россией в тот момент руководили только скука и одиночество, которое ощущалось как никогда сильно перед Новым Годом желание отвлечься от работы, что он, за неимением лучшего, решил завуалированно озвучить, как причину. — Слышал, у тебя канслер новый, — начал светлорусый, отбросив «деловой стиль», чем удивил немца, — Рождество приближается, Новый Год, — мужчина бросил раздраженный взгляд на собственные документы, — «СП-2,» — подумал он и нахмурился, — К чему я клоню, работы много. Германия замешкался, пока не понимая, что Россия хотел от него. Разговоры по душам все же были фишкой Беларуси, и если ему в голову не пришло, как можно улучшить взаимоотношения их стран, Мэттиас не понимал, ради чего Федерация мог ему звонить. Особенно в — Германия посмотрел на часы — четыре часа утра. Давая немцу время осознать все сказанное, Россия опустил ноги со стола и оперся локтями о колени, где-то в уголках сознания волнуясь о балансе телефона. Обдумывая план действий, Руслан услышал мягкое, — Ну, допустим. Нахмурившись и помолчав еще несколько секунд, Федерация поднялся на ноги и решительно пошагал к выходу из кабинета, — Значит, не спрашивай. Просто одевайся и выходи на улицу, — на ходу накидывая куртку приказал Россия. Услышав в ответ что-то недоуменное и нечленораздельное, он в который раз за этот вечер пожалел о запрете хранить алкоголь в кабинетах, — я сказал: не спрашивай, — и, помолчав, тихо добавил, — перезвони, как выйдешь. Разговор выходил неловко, про себя отметил Германия, но тот факт, что он с кем-то говорил (и даже не сам с собой) уже заставил его почувствовать себя лучше. Поэтому, растерянный и заинтригованный, Мэттиас, пообещав, что перезвонит, повесил трубку. «Нахуй я сказал ему выходить? Что я собираюсь делать? Что это блять за акты доброй воли?» — как только Россия услышал гудки, оповещающие его о временном конце разговора, он чуть не швырнул телефон (а следом и себя) в стену. Надо было что-то придумать, но единственное, что лезло в голову — какой-то недо-секс по телефону для бездомных. Шумно выдохнув, Руслан оперся на перила перед входом в здание. Пиздец.

***

Мэттиас опустил взгляд в пол. Если честно, он не сильно доверял русскому — особенно его расплывчатым просьбам — но где-то глубоко в груди разлилось приятное тепло. Брюнет вышел из кабинета, стараясь не перейти на бег — хоть в здании уже никого не осталось — в то время как сердце все сильнее стучало в предвкушении?. «Нет, нет, только Америка бы так сделал,» — сохраняя абсолютно спокойное выражение лица, Мэттиас пытался подавить в себе надежду и не думать о том, как все это странно. Россия звонит ему, спрашивает о работе (будто волнуется) и говорит выходить. Он знал, что, скорее всего, слишком сильно об этом думает, но он не мог не думать — слишком много противоречивых эмоций. Слишком много из них — положительные. Сам не заметив того, как вышел на улицу, Германия, вопреки самому себе, начал оглядываться по сторонам. Через несколько секунд поиска в глазах защипало (Мэттиас усердно повторял про себя, что не знает, почему). «Ну конечно,» — он зажмурил глаза и несильно сжал кулаки, — «он ведь сказал, перезвони…» Холодными пальцами немец выудил телефон из кармана и набрал номер России. Спустя три долгих гудка ему все же ответили, и он, надеясь, что раздражение и мелкая дрожь в его голосе незаметны, поздоровался, — Ну и что? Зачем мне нужно было выходить? — Чтобы ты наконец от работы оторвался, — тут же ответил Россия, — А то сидишь в своём офисе, уже небось и ходить разучился. Брюнету очень хотелось спросить про это небось, но тут до него дошло всё сказанное. Не разбирались в эмоциях они оба, поэтому Германия понял, что хотел сказать русский. «На самом деле волнуется?» — проскочило в голове, и Мэттиас приулыбнулся. — Вообще-то, — он начал, поняв, что молчит уже около минуты, — Я выхожу из офиса. — Да? И куда же это? — насмешливым тоном поинтересовался Руслан. Германия замолк, пытаясь вспомнить, зачем и когда он в последний раз покидал кабинет, — Домой… хожу, — неуверенно проговорил немец. — Ага, верю, — ухмылку в голосе Федерации можно было услышать даже через телефон, и Мэттиас не мог не улыбнуться. — …езжу. На несколько мгновений растянулась тишина, после чего Россия фыркнул, — Да нет, я не про это, — посмеиваясь прохрипел он. Германия покраснел, пусть этого не было заметно на и так красных от мороза щеках, но вскоре тоже начал хихикать, прикрывая рот ладонью. Руслан, видимо, счёл его смех забавным, потому что в следующую секунду из динамика раздался громкий хохот, и его ухо спасло только то, что русский убрал телефон подальше ото рта. Мэттиас смутился ещё сильнее, тепло в груди разливаясь по всему телу, вызывая покалывания на кончиках пальцев и щеках. Было приятно, спокойно, и он подумал, что не против проводить так каждую зиму. Или весну. Или лето. Или осень. — Ладно, ладно, — Руслан вернул трубку к лицу, пытаясь отдышаться, — Надеюсь, не обидел, — и прошептал что-то, что, как показалось брюнету, было оскорблением его смеха. — Нет, конечно нет, — выдохнул Германия. Над ним мерцали звезды и рождественские огни, отражаясь в снегу. В некоторых окнах горел свет, на некоторых висели гирлянды, кое-где на подоконнике стояла маленькая ёлочка. Снежинки, медленно падая, мелькали в свете луны и фонарей, — Ich… — ночь была холодная, но ему было очень тепло. Он знал, что хотел сказать, и не хотел этого говорить, — Danke schön. — Да, да, — Руслан тоже выдохнул, и, чуть помолчав, прошептал, — Bitte schön.