Мы - разные миры

*** Сознание возвращалось осколками — не сразу, не плавно, а как ржавые шестерёнки, которые проворачиваются с хрустом и скрежетом, прежде чем механизм оживёт. Айзава не мог сказать, сколько времени прошло. Секунда? Минута? Вечность? В ушах стоял звон — высокий, монотонный, похожий на тот, что бывает после взрыва, когда барабанные перепонки ещё не отошли от шока. Голова была чугунной, неподъёмной, налитой свинцом. Челюсть пульсировала глухой, разлитой болью, и он чувствовал, как язык касается чего-то солёного и липкого — собственной крови. Он не помнил, как ударился о стекло. Не помнил, как успел выставить руку. Помнил только удар — ослепительную вспышку в подбородке, которая выбила из него всё: мысли, дыхание, само присутствие в этом мире. Теперь он возвращался. Медленно. Неохотно. Как будто организм не хотел просыпаться, предпочитая ту спасительную, тёмную пустоту, в которую его отправили секунду назад. Айзава попытался открыть глаза. Веки не слушались — они были тяжёлыми, как бетонные плиты. Ресницы слиплись. Когда он наконец заставил себя разлепить их, мир перед ним расплывался, дрожал, двоился. Сначала он увидел только жёлтые круги — фонари, отражённые в мокром стекле. Потом — руль. Свои руки на руле. Пальцы, вцепившиеся в кожу так сильно, что побелели костяшки. Он не помнил, когда успел схватиться. В салоне было тихо. Дождь по-прежнему барабанил по крыше — ровно, монотонно, как метроном. Где-то вдалеке завыла сирена, но звук был приглушённым, далёким, будто из другого мира. Айзава сделал вдох — глубокий, рваный, и в этот момент воздух показался ему обжигающим. Челюсть отозвалась новой волной боли, и он почувствовал, как кровь из разбитой губы стекает по подбородку, капает на рубашку. Он повернул голову. Коллектора не было. Пассажирское сиденье пустовало, дверь была закрыта. На обивке, там, где он сидел, осталось влажное пятно — от дождя, от его мокрой куртки. Айзава смотрел на это пятно, и в голове его медленно, как на затоптанной киноплёнке, прокручивался тот момент.

Прекращай.

Одно слово. Ровное, без интонаций. Не угроза, не просьба. Как приговор, вынесенный заранее, ещё до того, как Айзава сделал свой первый шаг. Он провёл рукой по лицу, вытер кровь тыльной стороной ладони. Пальцы дрожали — мелко, противно. Айзава смотрел на эту дрожь и не узнавал себя. Годы в полиции. Десятки драк, перестрелок, задержаний. Никто никогда не вырубал его одним ударом. Никто никогда не заставлял его чувствовать себя таким... беспомощным. Он перевёл взгляд на лобовое стекло. Дождь размывал огни города, превращая их в желтоватые, дрожащие пятна. Где-то там, в этой серой, мокрой мгле, шёл коллектор. Сутулый, в кепке, надвинутой на глаза. Он потянулся к замку зажигания, чтобы завести машину и уехать — убраться подальше, переждать, перегруппироваться. И в этот момент его взгляд упал на видеорегистратор. Маленькое устройство, закреплённое на лобовом стекле, мигало красным светодиодом. Запись шла. Она шла всё это время — с того момента, как Айзава завёл двигатель несколько часов назад, и до сих пор. Айзава смотрел на этот мигающий огонёк, и где-то глубоко внутри, под слоем боли, страха и унижения, заворочалось холодное, профессиональное любопытство. Он протянул руку. Пальцы всё ещё дрожали, когда он нажал кнопку воспроизведения... Экран регистратора был маленьким, потрёсканным — старой моделью, которую Айзава когда-то купил за бесценок и так и не заменил. Изображение было зернистым, с неприятным синеватым оттенком, характерным для дешёвых ночных камер. Но то, что он увидел, заставило его забыть о качестве. Запись началась с того момента, когда коллектор сел в машину. Дверь открылась, хлынул свет уличного фонаря, и на долю секунды камера выхватила его лицо — бледное, в шрамах, с чёрными провалами вместо глаз. Потом он повернулся, что-то сказал — Айзава не услышал звука, не включил его, — и его рука сорвалась с места. Удар. Вспышка. Изображение дёрнулось, в объектив плеснула темнота — голова Айзавы ударилась о стекло, и камера на мгновение ослепла. А потом — тишина. Айзава наклонился ближе к экрану, вглядываясь в дрожащее, зернистое изображение. Коллектор не ушёл сразу. Он сидел на пассажирском сиденье, повернувшись к камере. Его лицо было в фокусе — насколько это вообще было возможно с этой дешёвой оптикой. Камера зафиксировала его в тот момент, когда Айзава был без сознания. Голова Айзавы упала на подголовник, руки бессильно лежали на коленях. В салоне было темно, только свет с улицы — жёлтый, дрожащий — падал на лицо коллектора. Он не двигался. Он просто смотрел. Прямо в камеру. Айзава вглядывался в это лицо — и не узнавал в нём человека. Это была не просто пустота, которую он видел раньше в переулке, в показаниях свидетелей, в коротких мгновениях их встреч. Что-то другое. Глубокое. Более древнее. Пустота, которая не просто отсутствовала — она смотрела. Она наблюдала. Она знала, что за ней наблюдают, и позволяла это. Глаза коллектора были устремлены прямо в объектив. Никакого мигания. Никакого движения зрачков. Они были неподвижны, как у рыбы, как у мертвеца, как у существа, которое давно перестало быть человеком и теперь просто существует — по инерции, по привычке, по какой-то непонятной, извращённой необходимости. И вдруг его губы шевельнулись. Айзава замер. Пальцы, сжимавшие регистратор, побелели в суставах. Он не слышал звука — звук был выключен, — но он видел. Видел, как двигаются его губы. Медленно, отчётливо, как будто он знал, что его снимают. Как будто он обращался не к пустоте салона, не к безмолвной камере, а к нему. К Айзаве. К тому, кто будет смотреть эту запись через минуту, через час, через день. Он говорил. И Айзава читал по губам. «Ты знаешь, детектив...» Первое слово он не разобрал — камера дёрнулась, свет упал иначе. Но второе и третье были чёткими, ясными, вырезанными в зернистом изображении, как ножом по стеклу. «...сколько людей умрёт, пока ты будешь здесь сидеть и смотреть на меня?» Пауза. Коллектор не отводил взгляда. Его лицо оставалось каменным — ни одного мускула не дрогнуло на этом бледном, изрезанном шрамами лице. Ни гнева, ни злорадства, ни даже той странной, почти извращённой нежности, которую Айзава иногда замечал, когда коллектор смотрел на Очако. Ничего. Только пустота. Только глаза, в которых умирали все чувства, все мысли, все попытки найти в нём хоть что-то человеческое. «За каждую минуту, что ты тратишь на меня... кто-то умирает там, где ты должен быть.» Айзава смотрел на экран, и ему казалось, что время остановилось. Что он больше не сидит в своей разбитой машине под дождём, а провалился куда-то — в эту запись. Его пальцы, всё ещё сжимавшие регистратор, онемели. Дыхание перехватило. Он не мог оторвать взгляда от этих губ, которые двигались так медленно, так спокойно, так буднично — как будто они обсуждали погоду или цены на рис. «Ты думаешь, что охотишься на меня. Что ты — охотник, а я — дичь.» Губы коллектора изогнулись. Не в улыбку, его лицо оставалось неподвижным. Но уголок губ чуть приподнялся, на долю миллиметра, создавая странную, пугающую гримасу, которая не была ни усмешкой, ни оскалом. Она была... чем-то другим. Чем-то, чему у Айзавы не было названия. «Ты ошибся ролями, детектив.» Он сделал паузу. Медленно. Нарочито медленно, как будто давая Айзаве время осознать. Как будто он видел его сейчас — здесь, на этой стороне экрана, — и знал, что Айзава не может отвести взгляд. «Я не убегаю от тебя. Я позволяю тебе идти за мной. Потому что так... интереснее.» В этот момент его глаза будто расширились. Или Айзаве только показалось. Может быть, это свет упал иначе. Возможно, это просто дешёвая камера дала блик. Но Айзава готов был поклясться: на одно короткое, невероятное мгновение он увидел в них не пустоту. Он увидел в них себя. Своё отражение. Своего двойника, который смотрел на него из глаз коллектора и улыбался — той самой, жуткой гримасой, которую не назвать улыбкой. «И когда ты поймёшь, что гнался не за мной... а за своей собственной тенью... будет уже поздно.» Губы замерли. Лицо окаменело. Коллектор снова стал статуей, безликим изваянием, в котором не было ничего, кроме тусклого отражения фонарей в зрачках. Он смотрел в камеру — секунду, две, пять. А потом его взгляд сместился. Вниз. На Айзаву, чья голова всё ещё была откинута на подголовник, чьё лицо было залито кровью, чьи глаза были закрыты. Он смотрел на бесчувственное тело детектива, и в этом взгляде не было ни жалости, ни торжества. Лёд. И тогда его губы шевельнулись в последний раз. «Прекращай.» Экран погас. Запись закончилась. Айзава сидел, вцепившись в регистратор так сильно, что пластик треснул под пальцами. В ушах звенело — то ли от удара, то ли от этих слов, которые продолжали звучать в голове, как заевшая пластинка. Он не мог дышать. Не мог моргнуть. Не мог оторвать взгляда от чёрного, мёртвого экрана, на котором ещё секунду назад двигались губы коллектора.

Я не убегаю от тебя. Я позволяю тебе идти за мной.

Ты ошибся ролями, детектив.

И когда ты поймёшь, что гнался не за мной, а за своей собственной тенью... будет уже поздно.

Айзава медленно опустил регистратор на пассажирское сиденье. Руки его больше не дрожали. Они были абсолютно неподвижны — как у того, кто только что увидел то, что не должен был видеть никогда. Кто понял то, что не должен был понимать. Он посмотрел в окно. Айзава смотрел в темноту и думал о том, что тот, за кем он охотился всё это время, не был жертвой. Не был инструментом. Не был просто сломленным человеком, которого можно спасти или использовать. Он был чем-то другим. Чем-то, что не укладывалось в категории. Чем-то, что смотрело на мир пустыми глазами и видело там только отражение собственной пустоты. Чем-то, что знало о нём всё — о его прошлом, о его настоящем, о его будущем, — и позволяло ему идти за собой только потому, что так было интереснее. Айзава завёл машину. Двигатель заурчал с хрипотцой, разгоняя тишину. Он включил дворники, и они заскрежетали по мокрому стеклу, смахивая воду, которая всё лила и лила, как будто никогда не кончится. Он выехал на пустую улицу и исчез в дождевой мгле... **** Дождь лил трое суток без перерыва. Не спадал, не слабел, не давал передышки. Он просто был — серый, бесконечный, равнодушный. Вода стояла в лужах по щиколотку. Она текла по сточным канавам, заливала подвалы, поднималась по стенам старых домов бурыми, маслянистыми пятнами. Город тонул. Город задыхался. Город ждал. Чего — никто не знал. Фонари мигали жёлтым, больным светом. В их дрожащих кругах плясали тени — длинные, тонкие, похожие на пальцы, которые тянутся к чему-то недосягаемому. Ветер, сырой и холодный, гнал по асфальту мокрые листья, обрывки газет, чьи-то забытые надежды. Время текло иначе. Оно сочилось, как вода сквозь трещину в потолке. Капля за каплей. Секунда за секундой. Минута за минутой. Каждый удар часов был глухим, тяжёлым, похожим на удар колокола по кому-то, кто уже не слышит. А потом — в один из таких вечеров, когда дождь на миг стих, — небо на востоке окрасилось в бледно-розовый. Первый раз за долгое время. Первый раз — после того, как случилось то, что случилось. К сожалению, это был не рассвет, а лишь жалкий просвет между тучами — узкий, хрупкий, почти прозрачный. Он продержался несколько секунд, а потом тучи сомкнулись, и дождь пошёл снова. Но той ночью, в больнице, в палате триста семь, чьё-то сердце остановилось. В три двадцать семь. В тот самый час, когда небо на миг открылось... Дождь не заметил. Он лил, как лил всегда. Но кто-то — там, в палате, на холодной койке, под белой простынёй, — наконец перестал ждать. А кто-то другой — на скамейке под ржавым козырьком — продолжал. **** Он умер в четверг. В три двадцать семь пополудни, когда дождь наконец-то прекратился и в разрывах туч показалось бледное, больное солнце. Оно пробилось сквозь грязное больничное стекло, упало на его лицо — серое, пергаментное, с провалившимися щеками и закрытыми глазами, — и на секунду ей показалось, что он улыбается. Что смерть, наконец, принесла ему то облегчение, которого он так ждал. Которого она так боялась и так хотела одновременно. Аппарат, дышавший за него последние две недели, издал протяжный, механический вздох и замолчал. Монитор у койки залился ровной зелёной линией — никаких больше пиков, никаких всплесков, никаких признаков жизни. Только прямая, бесконечная, как дорога в никуда. Очако стояла у его изголовья, держа его холодную, восковую руку в своих, и не чувствовала ничего. Она ждала этого момента так долго. Каждый день, каждую ночь, каждый час, проведённый у его постели, она ждала. Боялась ждать. Ненавидела себя за то, что ждёт. А теперь, когда это наконец случилось, внутри не было ничего. Только пустота. Такая же, как в глазах того человека, который приходил к ней по ночам и заставлял её есть. Она не плакала. Слёзы кончились где-то на третьи сутки непрерывного бдения, когда она поняла, что он не откроет глаза, что его мозг уже мёртв, а тело продолжает существовать только благодаря проводам и трубам. Тогда она выплакала всё — и горе, и страх, и облегчение, и ту странную, необъяснимую благодарность к незнакомцу в зелёном бомбере, который дал ей силы дожить до этого момента. Теперь глаза были сухими, красными, воспалёнными. Жгло, как будто под веки насыпали песка. Медсестра — грузная женщина с оплывшим лицом и вечно недовольным взглядом — пришла через несколько минут. Посмотрела на монитор, на его лицо, на застывшую ровную линию. Вздохнула — не тяжело, а буднично, как вздыхают, когда заканчивается рабочая смена. — Ваш отец, — сказала она, и голос её был ровным, бесцветным, — Скончался в пятнадцать двадцать семь. Примите мои соболезнования. Очако кивнула. Не потому что приняла соболезнования — потому что нужно было что-то сделать, чтобы показать, что она слышит, что она здесь, что она ещё не рассыпалась на куски. Медсестра вышла, чтобы вызвать врача и оформить документы. Очако осталась одна. Она всё ещё держала его руку. Кожа на ней была холодной, дряблой, почти прозрачной. Сквозь неё просвечивали синие, извилистые вены — жизнь, которая больше не текла. Она провела пальцами по его пальцам — сустав за суставом, косточку за косточкой, — и вдруг вспомнила, как эти пальцы гладили её по голове, когда она была маленькой. Как он держал её за руку, когда вёл в первый класс. Как он обнимал её, когда она плакала из-за того, что дети в школе дразнили её «кошачьими лапками». «Не обращай внимания, Очако, — говорил он тогда, и его голос был тёплым, как то самое солнце, что сейчас освещало его мёртвое лицо. — Они просто завидуют. Ты особенная. Ты будешь героем». Героем. Она не стала героем. Стала медсестрой — просто медсестрой, которая меняет катетеры, ставит уколы и вытирает больным задницы. Которая каждую ночь сидит у постели умирающего отца и ждёт, когда он наконец умрёт, чтобы тоже умереть. Она опустилась на колени. Костяшки стукнули о холодный, линолеумный пол, и боль от этого удара была единственным, что она чувствовала сейчас. Она прижалась щекой к его безжизненной руке, вдыхая запах лекарств, дезинфекции и той особенной, сладковатой вони, которой пахнут умирающие. И только тогда, в этой позе — на коленях, у койки, с его холодной рукой на своей щеке — она позволила себе то, что не могла позволить долгие месяцы. Она выдохнула. Просто выдохнула. Долго, медленно, до самых последних молекул воздуха в лёгких. А когда воздух кончился, она не стала вдыхать. Лежала, прижавшись к его руке, и ждала. Ждала, когда что-то случится. Когда внутри что-то щёлкнет, сломается, оборвётся. Когда она перестанет дышать, а её сердце — биться. Когда всё это наконец закончится. Не закончилось. Тело продолжало дышать — предательски, автоматически, вопреки её желанию. Лёгкие расширились, впуская новый глоток спёртого, больничного воздуха. Сердце толкнулось о рёбра, напоминая о своём существовании. Она была жива. Ненавистно, бессмысленно, безнадёжно жива. Врач пришёл через десять минут. Молодой парень с усталыми глазами и залысинами на лбу — он работал в этом отделении всего полгода, но уже выглядел так, будто проработал здесь всю жизнь. Он посмотрел на монитор, на Очако, на её колени на грязном полу. Ничего не сказал. Только протянул руку и положил ей на плечо. Это был единственный жест сочувствия, который она получила за весь этот бесконечный, серый день. — Мне нужно, чтобы вы подписали документы, — сказал он мягко. — Потом... потом мы подготовим тело к транспортировке. Очако поднялась. Ноги затекли, колени хрустнули. Она посмотрела на отца — на его спокойное, почти счастливое лицо, на его сложенные на груди руки, на белую простыню, которую медсестра уже натянула до подбородка. Он выглядел так, будто спал. Впервые за долгое время — без боли, без страха, без этого ужасного, булькающего хрипа, который преследовал её даже во сне. — Я подпишу, — сказала она, и её голос прозвучал чужим, далёким. — Потом. Она вышла в коридор. Длинный, узкий, с мигающими лампами и запахом формалина. Где-то за одной из дверей плакал ребёнок — тонко, жалобно, как брошенный котёнок. Где-то ругались — голоса были глухими, слов не разобрать, только интонации: злость, усталость, безнадёга. Обычные звуки обычного вечера в этом месте, где люди приходили, чтобы умереть, или чтобы ждать смерти других. Она дошла до конца коридора, толкнула тяжёлую, металлическую дверь и вышла на улицу. Дождь кончился. Над городом висело серое, свинцовое небо, но оно не плакало. Воздух был холодным, влажным, пахло сырой землёй, мокрым асфальтом и почему-то сиренью — хотя сезон сирени давно прошёл. Может быть, это была просто галлюцинация. Или её обоняние, уставшее от больничных запахов, решило обмануть её в последний раз. Она села на ту самую скамейку, где сидела каждую ночь. Где ждала. Где видела его — не в палате, а здесь, под этим ржавым козырьком, когда он выходил из темноты и садился рядом, не спросив разрешения. Тогда она боялась. Думала — всё, пришёл забирать долг. Будет бить, угрожать, требовать деньги, которых нет. А он просто сидел и молчал. Курил. Смотрел на дождь. Иногда протягивал ей пакет с едой — не глядя, как будто это само собой разумелось. Теперь скамейка была пуста. Дождь кончился, и под козырьком было сухо. Только старая, облупившаяся краска, да вырезанные ножом иероглифы, которые кто-то когда-то выцарапал в приступе отчаяния или любви. Очако провела пальцами по этим надписям и почему-то вспомнила тот вечер, когда он первый раз пришёл к ней в палату. Она тогда подумала: «Какой страшный». Шрамы, пустые глаза, руки, которые не держали ничего, кроме угрозы и боли. Она ждала удара, ждала крика, ждала того привычного унижения, с которым коллекторы обычно разговаривают с должниками. А он сел на стул. Сказал: «Садись». И замолчал. Потом — та ночь в раменной. Её дрожащие руки, которые не могли удержать палочки. Его спокойное, терпеливое молчание. Как он взял у неё палочки и начал кормить — грубо, неумело, но так, что она вдруг почувствовала себя... защищённой. Как будто этот страшный, пустой человек был единственным, кто не даст ей упасть. Как будто он — тот самый, кто должен был её запугать, — стал её якорем в этом бесконечном, штормовом море. А потом — его деньги на лекарства. Его молчаливое присутствие у магазина каждый вечер. Его взгляд, который она чувствовала кожей, даже когда не видела его. И тот вечер, когда она ударила его по щеке — ударила, ожидая ярости, ожидая боли, ожидая хоть чего-то, что подтвердило бы её правоту. А он даже не моргнул. Просто смотрел на неё своими пустыми, мёртвыми глазами и ждал. Ждал, когда она сломается. Ждал, когда она заплачет. Ждал, когда она наконец съест этот проклятый рамен. Она заплакала тогда. Сначала от страха, потом от облегчения, потом от странной, непонятной благодарности, которая разрывала ей грудь. Она плакала, а он сидел рядом и молчал. И в этом молчании было больше утешения, чем в любых словах, которые ей говорили за последние месяцы. Теперь его не было. Скамейка была пуста. Только мокрые листья, принесённые ветром, лежали на деревянных планках, да где-то вдали, за парком, проехала машина, разбрызгивая грязную воду из луж. Очако сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. Он придёт. Она знала это. Не верила — знала. Потому что он приходил каждый вечер. Потому что его молчаливое присутствие стало таким же привычным, как запах дезинфекции в палате, как тихий гул отцовского аппарата ИВЛ, как монотонный стук капель с ржавого козырька. Даже когда отцу стало хуже, даже когда врачи сказали, что дни сочтены, он приходил. Садился на эту скамейку, закуривал, смотрел в окно. Ждал. Она не знала, зачем он это делал. Не знала, что он получал от этих вечеров — от её слёз, от её молчания, от её отчаянных, бессвязных монологов о страхе и смерти. Может быть, ему было всё равно. Может быть, он просто выполнял работу — следил, чтобы должница не сдохла раньше срока. Может быть, она была для него просто ещё одним пунктом в списке, ещё одной цифрой в отчёте, ещё одним телом, которое нужно сохранить в целости, пока не придёт время собирать долги. Но иногда, когда она поднимала голову и встречалась с ним взглядом, ей казалось, что ему всё равно... Но нет... Не всё равно. В его пустых, мёртвых глазах, в которых не было ничего, вдруг появлялось что-то. Не сочувствие. Не жалость. Другое, у чего нет названия. Он смотрел на неё, и она чувствовала: он видит. Видит её боль, её страх, её отчаяние — не как проблемы, которые нужно решить, не как слабости, которые нужно использовать, а как часть её самой. Как то, что делает её человеком. Человеком, который ещё способен чувствовать, страдать, надеяться. В отличие от него. Он потерял эту способность. Давно, ещё до того, как они встретились. Может быть, никогда и не имел. Но он помнил — что-то помнил. Помнил, каково это — быть живым. И когда смотрел на неё, эта память оживала на миг — тусклым, далёким отблеском, который тут же гас, оставляя после себя только пустоту. Теперь она сидела на скамейке и ждала. Ждала, когда из темноты вынырнет его сутулая фигура, когда зажжётся оранжевый огонёк сигареты, когда он сядет рядом и закурит, глядя в серое, безнадёжное небо. Когда наступит тот странный, хрупкий покой, который она находила только в его молчании. Но он не приходил. Час. Два. Три. Луна, бледная и равнодушная, выплыла из-за туч, осветив пустую скамейку, мокрый асфальт, её лицо, залитое слезами, которые она даже не заметила. Город продолжал жить своей бесконечной, равнодушной жизнью, пока она сидела на скамейке и ждала человека, который, возможно, никогда не придёт. Она вспомнила его слова. Те немногие слова, которые он произнёс за всё время их знакомства. Короткие, грубые, рубленые, как удары топора.

Ешь.

Сядь.

Молчи.

Хватит ныть.

Они не были нежными. В них не было заботы, участия, тепла. Только приказы. Требования. Лишь его железная, несокрушимая воля, которая не позволяла ей рассыпаться. Он не давал ей выбора. Он заставлял её делать то, что нужно — есть, дышать и жить. Даже когда она сама не хотела. Она ненавидела его за это. Ненавидела так сильно, что иногда, по ночам, лёжа на своей скрипучей раскладушке в палате, она придумывала способы мести. Как она дотронется до него своими пальцами — теми самыми, с розовыми подушечками, — и сделает его лёгким, как пух. Как она швырнёт его об стену, и он разобьётся, как стеклянная ваза. Как она заставит его почувствовать ту же боль, что чувствовала она. А потом она вспоминала его глаза. Пустые, мёртвые, бесконечные. И понимала: он уже давно разбит. Он уже давно не чувствует ничего. И сколько бы она ни била его, сколько бы ни швыряла, сколько бы ни пыталась причинить боль — она не добьётся ничего. Потому что его уже нет. Там, внутри, за этими глазами пусто. Пустота, которая теперь заполняла и её. Она стала такой же, как он. Или он стал таким же, как она? Она не знала. Не хотела знать. Единственное, что имело значение — он приходил. Каждый вечер. Сидел на этой скамейке, курил, смотрел. Ждал. И в этом ожидании было что-то такое, что заставляло её сердце биться быстрее. Что наполняло пустоту внутри странным, почти болезненным теплом. Теперь его не было. И пустота внутри стала полной. Абсолютной. Безнадёжной. Она просидела на скамейке до самого утра. Дождь так и не пошёл, но роса выпала густая, холодная, она пропитала её свитер, джинсы, волосы. К утру она дрожала так сильно, что зубы стучали, а пальцы онемели и перестали слушаться. Но она не уходила. Всё ждала. Всё надеялась. Надежда — самое страшное, что есть в этом мире. Она не умирает, даже когда всё уже умерло. Она цепляется за жизнь, как сорняк за трещину в асфальте, и цветёт, назло всему, даже когда вокруг одна пустота. Очако надеялась. Она не знала на что. Не знала зачем. Просто надеялась — отчаянно, безнадёжно, по-детски. Надеялась, что он придёт. Что сядет рядом. Что закурит и посмотрит на неё своими пустыми глазами. Что скажет: «Ешь», и она съест. Что скажет: «Хватит ныть», и она перестанет. Что скажет: «Живи», и она будет жить — не потому что хочет, а потому что он приказал. Она была готова подчиняться. Готова слушать его грубые, рубленые команды. Готова делать то, что он скажет, — есть, дышать, не плакать, жить. Потому что в его голосе, в его молчании, в его присутствии была единственная сила, которая удерживала её от падения в ту самую бездну, на дне которой уже ждала она сама. Он не пришёл. Утром, когда небо на востоке окрасилось в бледно-розовый — первый признак того, что день будет ясным, впервые за долгое время, — Очако поднялась со скамейки. Ноги не слушались, колени подкашивались, но она устояла. Она не могла упасть. Не здесь. Не сейчас. Не перед той пустотой, которая смотрела на неё из каждой лужи, из каждого окна, из каждой тени. Она пошла обратно в больницу. Медленно, шаркая ногами по мокрому асфальту, глядя прямо перед собой — не на небо, не на деревья, не на людей, которые начинали просыпаться и выходить на улицу. Она шла и думала о том, что жизнь продолжается. Что отец умер, а она — нет. Что долг остался. Что коллектор, возможно, никогда больше не придёт. А если и придёт — что тогда? Что она скажет ему? Что сделает? «Ты не пришёл», — хотела сказать она. — «Я ждала. Я всегда жду. А ты не приходишь». Но не скажет. Она никогда не говорит ему того, что хочет сказать. Она вообще ничего ему не говорит. Только плачет. Только жалуется. Только просит. А он молчит. Смотрит. Ждёт. Терпит. Зачем? Может быть, она тоже должна научиться молчать. Смотреть. Ждать. Возможно, это единственное, что она умеет. Она вошла в больницу, поднялась по лестнице на третий этаж, прошла по длинному, узкому коридору к палате, где лежал её отец. Тела уже не было. Койка была пуста, простыни — свежие, белые, без единой складки. Тумбочка, на которой стояла иконка, была пуста. Шкаф, в котором висели его вещи, был пуст. Всё было пусто. Кроме раскладушки у стены. Там, на продавленной сетке, лежал её свёрнутый матрас, серая подушка без наволочки и его старый, выцветший свитер, который она накинула на себя, когда замёрзла вчера ночью, и забыла снять. Она подошла к раскладушке, взяла свитер в руки, поднесла к лицу. Свитер пах не им. Он пах ею — её потом, её слезами, её отчаянием. Потому что он был её, не его. Он был частью её, которую она пыталась вписать в его жизнь, но не смогла. Она села на раскладушку, свернулась калачиком, сжала свитер и закрыла глаза. Внутри было пусто. Ни боли, ни страха, ни надежды. Только тишина, которую она так боялась и так хотела. В этой тишине она и уснула. Без снов, без кошмаров, без него. А когда проснулась — был вечер. За окном снова темнело, снова накрапывал дождь, снова зажигались фонари. Она посмотрела на часы. Семь. Она встала, провела пальцами по спутанным, мокрым волосам. Вышла из палаты, спустилась по лестнице, вышла на улицу. Дождь моросил — мелкий, противный. Фонари горели жёлтым, больным светом. Лужи на асфальте переливались радужными разводами бензина. Обычный вечер в Осаке. Она подошла к скамейке. Села. Обхватила колени руками. Стала ждать. Он придёт. Она знала это. Не верила — знала. Потому что он всегда приходил. Потому что его молчаливое присутствие стало единственным, что у неё осталось. Потому что без него она была просто пустотой, а с ним — пустотой, которая ждала. Она ждала. Дождь моросил. Фонари мигали. Часы на башне больницы пробили восемь, потом девять, потом десять. Она сидела, глядя в темноту, и слушала, как капли падают с ржавого козырька. Кап. Кап. Кап. В одиннадцать она услышала шаги. Тяжёлые, размеренные, с лёгким шарканьем правой ноги. Она узнала бы их из тысячи. Она ждала их так долго, что они стали частью её самой — ритмом её сердца, пульсом её крови, дыханием её лёгких. Она не обернулась. Сидела, глядя прямо перед собой, на пустую дорогу, на мокрый асфальт, на свои руки, которые дрожали на коленях. Ждала, когда он сядет рядом. Когда зажжётся оранжевый огонёк сигареты. Когда наступит та тишина, которая была громче любых слов. Он сел. Она почувствовала, как прогнулась скамейка под его весом. Как его запах смешался с запахом дождя и сырой земли. Как его рука, лежащая на колене, дрожит — как всегда. Она медленно повернула голову. Он сидел рядом. Всё так же в одном и том же. Он не смотрел на неё. Смотрел прямо перед собой, как всегда. Она смотрела на его изрезанный шрамами профиль — и вдруг поняла, что он красив. Не той красотой, которую замечают на первый взгляд. Другой. Той, что проступает сквозь боль, шрамы и синяки. Той, что видна только тем, кто сам сломлен настолько, что может разглядеть красоту в чужом разрушении. Она хотела сказать ему что-то. Что отец умер. Что она осталась одна. Что долг висит на ней, как камень на шее. Что она боится. Что она не знает, как жить дальше. Что она хочет, чтобы он сказал ей, что делать. Что она сделает всё, что он скажет. Всё. Лишь бы не оставаться одной. Она открыла рот. Вдохнула. Выдохнула. Слова застряли где-то в горле, превратившись в комок, который невозможно было проглотить. Он не обернулся. Не спросил, что случилось. Просто достал из кармана пачку сигарет, вытряхнул одну, зажал губами. Чиркнул зажигалкой — три раза, пока огонь не вспыхнул. Затянулся глубоко, выпустил дым в серое, бесконечное небо. А потом его рука легла на её ладонь. Пальцы сжались вокруг её пальцев. Без нежности. Она не заплакала. Не улыбнулась. Не сказала ни слова. Просто сжала его руку в ответ. Крепко. До боли в костяшках. До хруста в суставах. Два сломленных человека на старой, облупившейся скамейке, под ржавым козырьком, под серым дождём ждали. Ждали, когда что-то изменится. Ждали, когда наступит утро. Ждали, когда жизнь кончится или начнётся заново. А дождь всё лил. Он лил, кажется, всегда. Он будет лить вечно... Ведь иного в жизни не дано... **** Седьмой день. Седьмой день после того, как его сердце остановилось в пятнадцать двадцать семь, а аппарат издал тот протяжный, механический вздох, который она будет слышать во сне до конца своих дней. Седьмой день после того, как его тело сожгли в крематории на окраине города, превратив в горсть серого, тёплого пепла, который она держала в ладонях и не могла понять: «Почему он такой горячий, если он мёртв?» «Почему он греет её пальцы, которые не чувствовали тепла уже так долго?» Седьмой день. Седьмая ночь, которую она проводит в этой комнате — бывшей комнате отца, которую она превратила в алтарь. Квартира была продана за долги. Всё, что осталось от их жизни, — этот тесный, вонючий закуток на окраине города, который она сняла на деньги, оставленные коллектором в тот первый вечер. Деньги, которые она не просила, но взяла, потому что не могла отказаться. Потому что отказываться было нечем. Потому что он сказал: «На завтрак». Комната была маленькой — четыре с половиной татами, не больше. Тесная, как карцер, с низким потолком, на котором давно облупилась побелка, и стенами, покрытыми пятнами сырости. Запах здесь стоял тяжёлый, пахло старостью, лекарствами и чем-то сладковато-тошнотворным, как от увядших цветов. Цветов было много. Слишком много. Они стояли везде — в вазах, в банках, в пластиковых бутылках, обрезанных на уровне горлышка. Хризантемы. Белые хризантемы — цветы смерти, цветы скорби, цветы, которые дарят тем, кто уже не может их понюхать. Она купила их на последние деньги, оставшиеся от тех, что дал он. Ей казалось, что отец любил хризантемы. Или не любил. Она уже не помнила. Память — странная вещь. Она стирает лица, запахи, голоса, оставляя только пустоту и смутное ощущение, что когда-то здесь было что-то важное. В центре комнаты стоял небольшой столик — низкий, деревянный. Когда-то на этом столике отец пил чай, читал газеты, смотрел телевизор. Теперь на столике стояла фотография. Чёрно-белая, в дешёвой, пластиковой рамке, купленной в круглосуточном магазине за двести иен. На фотографии отец улыбался. Не улыбкой, которой улыбаются для камеры, а настоящей. Той, что бывает только у людей, которые знают: завтра не наступит, поэтому сегодня нужно быть счастливым. Он был молод на этой фотографии. Лет тридцать, может, тридцать пять. Волосы — тёмные, густые, зачёсанные назад. Глаза — живые, блестящие, с хитринкой в глубине. Он стоял на фоне моря — или озера, или реки, — и ветер трепал его волосы, и солнце светило ему в лицо, и он улыбался. Эту фотографию она нашла в его вещах, в старом, потрёпанном кошельке, который он носил с собой даже тогда, когда уже не мог вставать с постели. Кошелёк был пуст — ни денег, ни карт, ни записок. Только эта фотография, потрёпанная по краям, согнутая пополам, с тёмным пятном от пота на уголке. Он носил её с собой всё это время. Всю свою жизнь. И она даже не знала. Она сидела на полу перед столиком, поджав ноги, обхватив колени руками. На ней было чёрное платье — единственное чёрное, что она смогла найти в своих вещах. Оно было старым, выцветшим, с пятном на подоле, которое не отстирывалось. Платье не грело. Холод пробирался сквозь тонкую ткань, заставлял её дрожать, но она не двигалась. Сидела, глядя на фотографию, и ждала. Свеча стояла на столике справа от фотографии. Белая, тонкая, с длинным фитилём, который ещё ни разу не зажигали. Спички лежали рядом — коробок, купленный в том же круглосуточном магазине, что и рамка. Она не зажигала свечу. Не могла. Потому что зажечь свечу значило признать, что он действительно умер. Что его больше нет. Что она никогда больше не услышит его голоса, не почувствует его руки на своей голове, не увидит его улыбки — той самой, с фотографии, которую он носил в кошельке. Она ждала. Она не знала кого. Наверное, соседей — тех, кто знал её отца, кто когда-то брал у него деньги в долг и теперь, возможно, пришёл бы поклониться его праху. Коллег — тех, с кем она работала в больнице, кто жалел её, кто отворачивался, когда она проходила мимо, кто смотрел на неё с тем особенным выражением, которое бывает у людей, знающих, что ты скоро умрёшь. А может быть, его. Коллектора. Он не пришёл. Но она всё равно ждала. Ждала теперь. Сидела в этой тесной, вонючей комнате, среди белых хризантем, и ждала, когда кто-нибудь откроет дверь, войдёт, сядет рядом, зажжёт свечу, помолится. За его душу. Помолится о том, чтобы он обрёл покой. Чтобы она сама обрела покой. Чтобы всё это наконец закончилось. Время тянулось медленно. Стрелки часов на стене застыли на семи. Или на двенадцати. Или на трёх. Она не смотрела на них. Она смотрела на фотографию, на улыбку отца, на его волосы. И думала о том, что никогда больше не увидит моря. Никогда больше не поедет на поезде, не сядет на автобус, не сделает ни шагу за пределы этого города, этого района, этой комнаты. Потому что незачем. Потому что некуда. Потому что все дороги ведут только сюда — к этому столику, к этой фотографии, к этому ожиданию, которое никогда не закончится. Дверь открылась в восемь. Звук был тихим — скрип несмазанных петель, который она услышала, только когда он уже вошёл. Она не обернулась. Сидела, глядя на фотографию, и ждала. Знала, кто это, ещё до того, как он сделал первый шаг. Потому что в этом городе, в этом районе, в этой комнате, среди всех этих хризантем и пустоты, только один человек мог войти без стука. Только один человек мог молчать так, что тишина становилась громче любого крика. Только один человек мог стоять у порога и смотреть на неё так, как будто видел не человека, а отражение собственной пустоты. Он сделал шаг. Второй. Третий. Она слышала, как скрипят половицы под его тяжелыми, размеренными шагами. Как шуршит его мокрая куртка — на улице снова шёл дождь, он шёл всегда, казалось, вечность. Как он дышит — ровно, глубоко, без единого всхлипа или заминки. Как будто он не человек, а механизм. Будто он — сама смерть, которая пришла забирать то, что осталось. Он остановился рядом. Она чувствовала его тепло — или холод, она не могла различить. Чувствовала запах. И под всем этим — дождь, который пропитал его насквозь. Он стоял так долго. Секунду. Минуту. Вечность. Она не знала. Она смотрела на фотографию, на улыбку отца, на белые хризантемы, которые уже начинали вянуть, и ждала. Ждала, когда он заговорит. Ждала, когда он сделает то, зачем пришёл. Ждала, когда он наконец станет тем, кем она хотела его видеть — не коллектором, не угрозой, не пустотой, а просто человеком, который пришёл проститься с тем, кто был ей дорог. Он опустился на колени. Звук был глухим, влажным — его колени коснулись старого, стёртого татами, на котором уже не осталось ни цвета, ни запаха, только вековая пыль и отпечатки тысяч ног, которые ходили по нему до неё. Он не сказал ни слова. Не спросил разрешения. Не посмотрел на неё. Просто встал на колени — как будто делал это всю жизнь. Будто его тело, сломленное, пустое, помнило то, что его разум давно забыл. Будто где-то в глубине, в той самой черноте, которую она видела в его глазах, ещё теплилась искра — искра того, кто когда-то умел молиться. Кто когда-то верил. Кто когда-то был жив. Он снял кепку. Движение было медленным, почти неохотным, как будто он снимал не головной убор, а часть себя, что скрывала его от мира, защищала от взглядов, от вопросов, от жалости. Кепка упала на колени. Он положил её рядом, на татами, аккуратно, почти бережно, как будто это была не старая, выцветшая тряпка, а что-то святое. Что-то, что имело значение. Она увидела его волосы. Они были тёмными, спутанными, слишком длинными — не стрижеными, наверное, уже несколько месяцев, с корнями уже родного цвета – темно-зеленого. Они падали на лоб, на глаза, на шрамы, которые пересекали его лицо. Он смотрел на фотографию. Она не видела его лица — только профиль, острый, хищный. Но она знала, что его глаза устремлены на улыбающегося мужчину на фотографии. На того, кого он никогда не знал. На того, кто умер в чужой палате, в чужой постели, в чужом городе, под чужим, серым небом. На того, кто был ей отцом. Единственным человеком, который любил её. Который взял её из приюта, когда никто не хотел. Который растил её, кормил, одевал, учил, защищал. Который умер, оставив ей только долг. Он наклонился. Не так, как кланяются живые — быстро, небрежно, только для проформы. А так, как кланяются мёртвым — медленно, глубоко, до касания лбом пола. Как будто он сам был мёртв. Как будто он прощался не с чужим отцом, а с собой. С тем, кем он был когда-то. С тем, кто умер в том подвале много лет назад, а тело продолжало ходить, дышать, выполнять работу. Она слышала, как его позвоночник хрустнул, когда он нагнулся. Слышала, как его дыхание стало глубже — первый раз за всё время, что она его знала, первый раз, когда он позволил себе что-то, кроме этого ровного, механического ритма. Как будто в этот момент, на этой секунде, в этом поклоне, что-то в нём сломалось. Или, наоборот, встало на место. Он замер. Секунду. Две. Пять. Десять. Он не поднимал головы. Стоял на коленях, прижавшись лбом к холодному, стёртому татами, и молчал. И в этом молчании было больше молитвы, чем в любых словах, которые она когда-либо слышала. Потом он выпрямился. Медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Как будто его тело, привыкшее к боли, к насилию, к пустоте, не знало, как быть нежным. Как быть человечным. Как быть здесь — на коленях перед фотографией человека, которого он никогда не знал, но почему-то пришёл почтить. Он взял спички. Коробок был дешёвым, с выцветшей картинкой на обложке. Его пальцы дрожали, когда он открыл его. Дрожали так сильно, что первая спичка сломалась, не успев загореться. Он отбросил её в сторону. Взял другую. Чиркнул — и на секунду комната осветилась оранжевым, живым светом. Огонь был маленьким. Он держал спичку в пальцах, глядя, как пламя лижет дерево, как чёрнеет головка, как дым поднимается к потолку, смешиваясь с запахом сырости и увядших хризантем. Потом медленно, очень медленно, поднёс спичку к фитилю свечи. Фитиль загорелся не сразу. Сначала пламя метнулось в сторону, как будто колебалось, не зная, хочет ли оно жить. Потом оно нашло фитиль, коснулось его, обвило, и свеча зажглась. Ровным, жёлтым, тёплым светом, который разогнал тени по углам, выхватил из темноты её лицо, его руки, фотографию отца — его улыбку, его живые глаза, его молодость, которую она так никогда и не знала. Он убрал спичку. Свеча горела. Огонёк танцевал, отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени, похожие на призраков. В этом свете комната казалась другой — не такой тесной, не такой вонючей, не такой безнадёжной. Этот маленький, живой огонь на секунду вернул ей то, что она потеряла. Тепло. Надежду. Жизнь. Он опустил руки. Положил их на колени — правую на левую, сдерживая себя. Возможно, боялся, что они сделают что-то, чего не следует. Он сидел на коленях, неподвижно, как статуя, как изваяние, которое вырезали из камня много веков назад и забыли. Его лицо было обращено к фотографии, но она не знала, видит ли он её. Видит ли он улыбку отца, море за его спиной, ветер в его волосах. Или он видит что-то другое — то, что было только у него. То, что он нёс в себе все эти годы. То, от чего не мог избавиться, как бы ни старался. Она вновь посмотрела на него. Она хотела спросить. Зачем ты пришёл? Почему ты здесь? Что тебе нужно от меня, от него, от этого? Но слова застряли в горле, превратившись в комок, который невозможно было проглотить. Она смотрела на него и не узнавала. Не того, кто ломал пальцы должникам, кто угрожал, кто заставлял её есть, когда она не хотела. А того, кто стоял сейчас на коленях перед фотографией её отца и молился. Того, кто зажёг свечу. Того, кто пришёл, когда никто другой не пришёл. Она подумала о том, сколько людей должно было быть здесь сегодня. Соседи, коллеги, друзья, знакомые — все те, кто когда-то брал у отца деньги в долг и обещал вернуть. Все те, кто когда-то говорил: «Я всегда буду рядом», а потом исчезал, как только жизнь становилась слишком сложной. Все те, кто сейчас сидел дома, смотрел телевизор, пил чай, ужинал с семьями — и даже не вспоминал о том, что сегодня седьмой день. Что сегодня нужно прийти, зажечь свечу, помолиться. Что сегодня кто-то ждёт их. Кто-то, кто остался совсем один. Он пришёл. Только он. Она смотрела на его руки. Думала о том, сколько боли они причинили. Сколько слёз, сколько страха, сколько отчаяния. Сколько людей ломали, сколько угрожали, сколько заставляли подчиняться. И вот сейчас эти же руки зажигали свечу. Эти же руки лежали на коленях в жесте, который был похож на молитву. Эти же руки — те самые, которые она боялась, ненавидела, презирала — были единственными, кто пришёл проститься с её отцом. Слёзы потекли сами. Не те, что раньше — отчаяния, страха, бессилия. Другие. Тихие, спокойные, почти тёплые. Они текли по её щекам, капали на платье, на руки, на татами, оставляя тёмные, влажные пятна. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она просто сидела и плакала. Тихо, беззвучно, как плакала всегда, когда никто не видел. В этом плаче было всё — и горе, и облегчение, и благодарность, и та странная, необъяснимая любовь, которую она чувствовала к этому сломленному человеку, который сидел сейчас на коленях перед фотографией её отца и молился. Впервые ли в жизни? Он не обернулся. Не спросил, почему она плачет. Просто сидел, глядя на фотографию, и ждал. Ждал, когда она успокоится. Ждал, когда слёзы кончатся. Ждал, когда она снова сможет дышать. Свеча горела. Пламя танцевало, отбрасывало на стены длинные, причудливые тени. Белые хризантемы, подсвеченные оранжевым светом, казались живыми — как будто они дышали, как будто они росли прямо на глазах, как будто они были не цветами, а душами тех, кто ушёл, но не забыт. Она подумала о том, что, наверное, это и есть прощание. Не слова, не слёзы, не объятия. А этот момент — когда два человека сидят на коленях в маленькой, тесной комнате, среди белых хризантем, и смотрят на фотографию. Когда один плачет, а другой молчит. Когда один зажёг свечу, а другая — не смогла. Когда они вместе — не как родственники, не как друзья, не как любовники, а как два человека, которых свела судьба, чтобы они помогли друг другу выжить. Она не знала, сколько они просидели так. Свеча догорала, огонёк становился всё меньше, всё слабее, всё прозрачнее. Тени на стенах сгущались, превращаясь в чёрные, бесформенные пятна, которые ползли по углам, прятались под потолком, ждали, когда свет погаснет окончательно, чтобы заполнить собой всё. Он поднялся первым. Медленно, как будто его тело, привыкшее к неподвижности, не хотело двигаться. Колени хрустнули, позвоночник щёлкнул, мышцы напряглись, расслабились, снова напряглись. Он взял кепку, лежащую на татами, надел её привычным, отточенным движением. И посмотрел на неё. В первый раз за весь вечер. Их взгляды встретились. Его — пустые, мёртвые, бесконечные. Её — заплаканные, красные, опухшие. В его глазах не было ничего — ни сочувствия, ни жалости, ни обещания. Только та же пустота, которую она видела всегда. Но в этой пустоте, на самом дне, в самой глубине, ей показалось — или это просто свет свечи играл с её воображением, — что что-то есть. Что-то тёплое. Что-то живое. Что-то, что она не могла назвать, но чувствовала кожей, сердцем, каждой клеткой своего уставшего, сломленного тела. — Помни. — прошептал сухо он. И вышел. Дверь закрылась. Скрипнули петли, щёлкнул замок. Свеча догорела, пламя метнулось в последний раз, осветив комнату яркой, оранжевой вспышкой, и погасло. Тьма заполнила всё. Только запах воска, табака и увядших хризантем остался в воздухе, напоминая о том, что он был здесь. Что он пришёл. Что он зажёг свечу. Что он помолился. Очако сидела в темноте, глядя на фотографию, которую уже не могла разглядеть. Слёзы высохли. Руки перестали дрожать. Сердце билось ровно, спокойно, почти умиротворённо. Она не знала, о чём он молился. Не знала, умеет ли он вообще молиться. Не знала, верит ли он в богов, в духов, в загробную жизнь — или в то, что после смерти ничего нет, только пустота, такая же, как внутри него. Но она знала одно. Он пришёл. Только он. И этого было достаточно. Она легла на татами и закрыла глаза. И в темноте, среди запаха воска и увядших цветов, она услышала шаги на лестнице. Он уходил. Как всегда. А она оставалась. Здесь. В этой комнате. Среди белых хризантем. С фотографией отца. С догоревшей свечой. За окном снова начинался дождь. Она слушала, как капли стучат по крыше, по карнизу, по стёклам, и думала о том, что завтра — новый день. Что нужно встать, пойти на работу, жить дальше. Что долг никуда не делся. Что он — коллектор — вернётся. Не сегодня, не завтра, но вернётся. И тогда она спросит его. Не о деньгах. Не о процентах. Не об угрозах. Она спросит его: «Почему ты пришёл? Почему ты зажёг свечу? Почему ты молился за человека, которого никогда не знал?» И, может быть, в первый раз он ответит ей. Не словом, а взглядом. Тем самым, пустым, мёртвым, бесконечным взглядом, в котором, если очень долго всматриваться, можно увидеть что-то. Что-то, что она не могла назвать, но чувствовала. Что-то, что заставляло её сердце биться быстрее, а тело — дрожать. Что-то, что было важнее любых слов, любых обещаний, любых клятв. Она закрыла глаза. Дождь шёл. Он будет идти вечность. А она будет ждать. Всегда ждать...