Вопреки расколотой душе

      Выцветшая фенечка тонула в ладони. Акаюми смотрела куда-то в окно, сидя на кровати в полумраке, и перебирала засалившиеся веревочки между пальцев. Сердце билось излишне неровно, и она положила на грудь ладонь, будто это могло помочь успокоиться, однако желанное равнодушие не снизошло, а по позвоночнику вместо этого прошлась волна ледяной дрожи.       Акаюми прикрыла глаза и испустила дрожащий вздох, стискивая фенечку в руке. За долгое время узел перетерся, и восстановить его оказалось невозможно, однако Акаюми по привычке хранила подарок при себе. В ушах шумел пульс, за которым дыхание было почти не слышно, и Акаюми чувствовала себя совершенно беспомощной.       За дверьми ругались родители: отец орал, мать рыдала, и Акаюми, уже привыкшая, даже не захотела раствориться в воздухе или провалиться под землю, как раньше. Тора всегда был сильнее, именно он научил ее, как справляться с желанием исчезнуть, а Торе она верила. Брат-близнец, который был старше Юми на пару минут; который защищал ее от отца, обладавшего особой властью над ними; которому принадлежала вторая половина души.       Душу они, близнецы, всегда делили на двоих. В их крошечном тандеме Юми принадлежало чуткое нутро, а Торе – прочная, непробиваемая оболочка, и они не могли представить себя поодиночке. Странным образом родившиеся в двух разных телах, глубоко-глубоко проникшие друг другу под кожу, они были вместе с самого рождения и никогда не расставались.       Пока Тора не пал во мрак. Акаюми вздрогнула, старательно отгоняя непрошенные мысли, а после стиснула фенечку в кулаке и едва сдержала горький всхлип. Как символично – перетершийся веревочный узел очень четко отражал ее чувства.       Они плели парные фенечки вдвоем: втайне от родителей купили мулине на деньги, которые с трудом удалось скопить, и потратили немало времени, прежде смогли получить хоть сколько-нибудь приличное изделие. Торе досталась фенечка глубокого синего цвета, а Юми – приятного салатового цвета со вкраплениями желтого. Одной темной ночью они торжественно поклялись, что всегда будут вместе и никогда не расстанутся, что бы ни случилось.       Фенечка была ей дороже всего на свете, и Юми берегла ее как зеницу ока, стараясь скрывать от внимательных взглядов родителей. Это был подарок Торы, ее горячо любимого брата, с которым они делили один секрет на двоих и были ближе чем кто бы то ни было. Даже когда Тора вступил в банду и познакомил Юми с парнями их возраста, которых назвал своими друзьями, они не отдалились, наоборот, только сблизились еще сильнее, словно для них больше не существовало никаких преград.       Губы Торы были обветренными и сухими, руки – мозолистыми и нежными, а объятия – осторожными, будто Юми была выточена из хрусталя. Они были похожи на слепых котят, пока, недолюбленные родителями, учились любить друг друга, скрывать свои отношения от окружающих и урывать хотя бы мимолетную каплю ласки.       Жертвы домашнего насилия не знали, что такое правильно и понятно, и у них была извращенная, искаженная логика, концы которой приводили исключительно в утешающие руки второй половинки души.       Когда-то фенечка дарила Юми спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Она знала, что Тора всегда поддержит, что будет рядом вопреки всем трудностям, и лишь мысль о нем заставляла гордо вскидывать подбородок и работать с утроенной силой, зная, что где-то там о ней думает близнец. Воодушевление наполняло ее даже при мимолетно брошенном на фенечку взгляде, и Юми нежно поглаживала кривоватое плетение, а на душе приятно теплело.       Казутора выходил из тюрьмы сегодня – родители за дверями спальни выясняли, кто должен его встречать и должен ли вообще, – а фенечка Акаюми порвалась неделю назад, и тогда ей стало по-настоящему страшно.       Из колонии он писал короткие, отрывистые письма, и Акаюми казалось, будто они насквозь пропахли кровью. Такой Казутора был ей незнаком: на редких встречах он казался незнакомцем, который не имел с ее Торой ничего общего. Тора смотрел с нежностью, говорил мягко и вкрадчиво и в своей неловкости был милым. У Казуторы в глазах плескалась жестокая тьма, искажавшая любимые черты, складывавшая сухие губы в звериный оскал, и сам он казался зверем, безумным и диким.       В нем больше не было ничего из того, за что Юми любила Тору. Она искренне старалась до него докричаться, но Казутора ее не слышал, и тот хрупкий хрустальный мирок, который они тщательно выстраивали на протяжении нескольких лет, разваливался по частям. Непробиваемая оболочка души треснула, обнажая беззащитное чуткое нутро, – Казутора сломался, и Акаюми осталась наедине с жестоким миром.       Казутора писал о том, что скучает по ней и с нетерпением ждет встречи на воле, но между строк Акаюми читала не о болезненной нежности, а о сконцентрированном безумии и желании обладать. Зверь внутри Казуторы ожесточился за время пребывания в колонии и стал еще более опасным, в первую очередь для Акаюми, которая была для Торы делом первостепенной важности.       И осталась таковым для Казуторы, хотя лучше бы не–       Не было больше заботливого Торы, не было больше любящей Юми. Казутора сорвался в пропасть, когда убил человека, и теперь утягивал Акаюми следом за собой, потому что не собирался ее отпускать, когда-то поклявшись, что они всегда будут вместе. Ей казалось, будто она виновата в том, что не уберегла, что позволила милому Торе превратиться в монстра, безжалостного и кровожадного, и эта вина тянула ее к илистому дну могильной плитой.       В конце концов, плавать Акаюми никогда не умела, сопротивляться Казуторе – тоже.       Чудовище выбралось на свободу, вернулось в логово, и Акаюми больше некуда было бежать. Она вздрогнула, когда дверь спальни открылась, и выцветшая фенечка болезненно обожгла ладонь.