Камелия

Не думай о нем!» Пусть тот мужлан склонился к своей девочке совсем, как Он, пусть это тот же наклон головы, самозабвенное любование, хотя на деле у него на лице сальная похотливая улыбка, пусть в ее волосах покоятся цветы, пусть и не такие дивные и большие, пусть она так же отворачивается, заметно ухмыльнувшись.… Ему нет тут никакого места! Одергивать, бить по рукам, точно вцепляясь в простертую кисть и заламывая — непримиримо и хлестко, до фиалковой цепочки по предплечью. Неизвестно, кто осаживает чаще — мальчишка или она сама…  — Забудь о нем навсегда. В коридоре полумрачно. Михо холодно таращится в расплывчатое чрево. Звериное зрение ложится свеху, будто скалывая пустую породу, освобождая из щербатой плоскости грани.  — Вы и в моей голове, господин? — уже нет надобности принуждать себя: голос бесцветен, вял. Пусть жрет и давится — пестрая причудливая рыба дохнет в сот сетях. Он жмется губами к ее макушке, будто надеясь отомкнуть спесивый ларец.  — Нет. Но я отчаянно ищу пути туда проникнуть… (который век)  — Для вас там будет только черепная коробка, мозг, — цедит она отрешенно. — Брызнет гранатовым фейерверком, если сжать в кулаке — вы же любите, когда ярко? (я желала бы забыть, что заперта в твоих объятиях, но ни одно чувство не позволит мне столь сладко обмануться. Так как же отречься от Него, если воспоминания ровно так же стоят за спиною и сковывают — болью ли, сожалением?!) Божок хохочет, привалившись к стене.  — Михо, ты как осень! Пылаешь ослепительно и завораживающе, но рано или поздно твои сокровища будут втоптаны в грязь! Да и каковы они? Засыхающие уборы, сожженные солнцем, шелуха, хлам, ведь летний бал миновал! Кленовые культяпки, распростертые будто в мольбе о пощаде… Ее одежда — как самые красивые водопады. Всегда найдется наглец, который обойдет шлейф струй и проберется в тайную пещеру, кою воды желали бы утаить. Холодная пятерня ложится ей на ребра — гадко. Изнеженная и гладкая кожа — холеные лапы клиента. Ладони того, кто сеет рождение и приносит смерть, должны быть огрубелыми, шершавыми, со скребущими наждачными прикосновениями. Ведь это все равно, что резать по дереву, полировать, обстругивать чурбаки и рубить лес до кровавых мозолей! Его пальцы с наслаждением впиваются, ложатся в выемки между костей: вероятно, он врачует себя иллюзией единения.  — Неужели Кихён распнул и сорвал в тебе все? Не осталось ни одного листочка, чтобы я мог раздавить? — он в задумчивости выстукивает что-то на ее боку. Михо кажется, что проклятый звук мечется внутри, отражается эхом, сбивая сталактиты и выдавливая на легких синяки. — Значит, нужно преподнести тебе что-то новое… нечто, к чему ты не сумеешь остаться равнодушной. А потом — забрать и расколоть на твоих глазах?.. Девятихвостая порывается спросить: «А ты уверен, что все еще существует что-либо, способное меня задеть? Возможно, я уже слишком привыкла облачаться в безразличие?» И замолкает, ловя поверхностную и себялюбивую ложь. Уже сколько годов она покладисто отзывается то улыбкой, то искусанными губами всего-то на имя: дрессированная лисичка-шавка, блестяще выполняющая команды. Ухи — крик, такой, что раскрошил бы дерево Сину — надежда, суетливая и безучастная Ее девочки — мимолетная эгоистичная нежность Кихён — помрачение. Небожитель хихикает, поглаживая костяные дуги, и восклицает с приторным восторгом:  — Михо, да это же почти клавиши — давай сыграем! Череда маленьких бесшумных ударов — в груди землетрясение, которое сотрет ее изношенное выгоревшее сердце в сливовый порошок. Михо открывает рот и выбрасывает звук за звуком, понятия не имея, где находит их, такие чистые, пронзительные и тошнотворные. Самсин льнет к ней и рассеянным шепотом на ухо переводит то рубленое послание, что выводит на фарфоровых останках ее существа:  — «Однажды, в моей голове останетесь лишь Вы, господин…» Она трет обвивший запястье алый шнурок и, прервавшись, возражает, внезапно развеселившись:  — Но не скоро, не скоро… Он хмыкает и на миг лишает ее сознания — навзничь в угольный омут и вынырнуть, полоумно моргая, сбрасывая с ресниц смоль.  — Может, в следующей жизни? Михо пожимает плечами: ею владеют и никогда не отпустят, и неважно, любовь ли это к Кихёну или же одержимый бог.  — Есть запахи, которые не выветриваются. И это отнюдь не вонь твоеГо табачка! 😌