)))

идея довольно примитивная, не бейте)) *** *Пару месяцев назад* Она. Сколько они дружат? И сколько из этого времени он безнадежно влюблен в нее? Много. Она не такая, как все, и я сразу это понял. Ее буйный, порой невыносимый характер переплетается с невероятной женственностью. Она серьезная и самостоятельная, но в тоже время маленький ребенок, который нуждается в заботе и в любви. Она будет спорить с тобой до потери пульса, будет кричать на тебя, а после посмотрит добрыми, а самое главное честными глазками, и ты никогда не будешь зол на нее. Она такая разная, и такая любимая, любимая настолько, что ты готов совершать то, что бы не сделал никогда. Ну так вот, к чему я это все говорю? Я влюбился по уши в нее. В ее глубокие глаза, в которых падая теряешь ты себя. Их можно сравнить с лазурной водой, ярко-голубые и такие выразительные. В ее милую улыбку, от которой каждый раз екает сердце; в ангельский голос, который хочется слушать неперебивая; в смех; в привычки; в эту ямочку на правой щеке; в завитушки кудрей, которые она все время выпрямляет, говоря, что ей не идёт (знала бы она, как ошибается); в маленькие, почти детские пальчики; в нежность рук, список можно перечислять бесконечно, потому что Она потрясающе- неповторимая. Ну вот опять. В его голове подобные тирады сердца уже настолько привычны, на что он просто смирился. Когда он стал таким сентиментальным? Он оглядывает класс; кто-то сидит в телефоне, не собираясь даже вникать в затирания учителя, галёрка спит, некоторые реально учатся, а остальные делают вид, что слушают. Краем глаза он замечает фиолетовый проблеск (как будто он не смотрел на нее предыдущие 5 уроков). Вот она сидит слушает, на него даже не смотрит. Интересно, какого цвета у нее белье? Великолепно. Ему даже думать о таком нельзя, а он? Ебнулся, со своими эмоциями, чувствами, и подобной херней. А она по прежнему делает вид, что внимательно слушает мурлыканье учителя, там вроде что-то про человека? А нет, это физика. Здесь невыносимо жарко. Воздух спёртый и пыльный. Галстук перетягивает шею, словно удавка. И ему отчаянно хочется ухватиться за него, сорвать с себя и бросить на пол. Или же обвязать вокруг люстры и шеи, прыгнуть вниз со стула и умереть. Или же, если он найдёт в себе силы, то сможет признаться, что хочет использовать галстук иначе, и это никак не будет связано со смертью. Разве что со смертью его гордости и нескольких сотен нервных клеток, которые Она умудряется уничтожить одним лишь своим присутствием. Галстук шёлковый, достаточно длинный. Он медленно проводит по нему рукой, совершенно не замечая, как сглатывает. Этот бесполезный кусок тёмно-синей ткани можно использовать совсем по-другому. Его можно сбросить с себя, схватить эту чёртову Катю за руки и перетянуть её запястья так, чтобы тонкие пальчики переплелись между собой. Чтобы она вскрикнула и тихо засмеялась, распаляя его желание ещё пуще. Она бы могла податься корпусом вперёд, желая притронуться губами к его губам. Или шее. Андрей пока не решил. Но он бы не дал ей этого сделать. Она была бы в его власти. Не наоборот. Хотя он ничего не имеет против. Он бы затянул тугой узел, сложил бы её руки на груди и поцеловал каждую хрупкую костяшку. Она бы прогнулась в спине, покорно держа руки там, где он их оставил. И он, не взирая на пульсирующее желание внизу, решил бы истерзать её, измучить, как любила делать она. Екатерина, как ее зовет Великий, начала бы порываться что-то сказать ему, прошептать на ухо или умоляюще заскулить, прежде чем он положил бы руку ей на одно бедро, затем на второе и дёрнул бы юбку вверх, обнажая бёдра. Она могла бы убедить его сделать всё быстрее. Могла бы. Но эта партия игры за ним. Он бы провёл рукой выше, положил бы ладонь ей на вздымающуюся грудь и толкнул назад, чтобы она легла на спину. Она судорожно бы вздохнула, когда его пальцы прошлись бы по её шее и углублению у основания горла, по ключице и тонким плечам, обтянутыми хлопковой рубашкой. Катя могла бы улыбнуться. Той улыбкой, которая всегда подпаливала фитиль особо опасной бомбы, расположенной где-то за его рёбрами. Там, где раньше скрывалась пустота. И его пальцы с лёгкостью расправились бы с пуговицами на её рубашке, потом без труда отодвинули бы ткань бюстгальтера и обхватили бы напряжённый сосок. Стон– громкий или сдержанный, было неважно, ему нравилось по-разному,– сорвался бы с её губ, которые часто говорили ему в шутку неуместные вещи. Она бы успела подогнуть колени, прежде чем Андрей покачал головой, призывая её этого не делать. Она бы поджала губы, те бы побелели, а потом вновь налились кровью, став алыми и молящими прикоснуться к ним. Её пальцы на руках скрючивались бы от спазма, когда он едва уловимо начал бы скользить ногтем по её животу, огибая пупок и приближаясь к скоплению нервов, прикосновение к которым станет последним аккордом перед финалом. Он бы позволил холодному потоку воздуха из распахнутого окна поцеловать её оголённые икры, позволил бы ей чуть вздрогнуть от холода, прежде чем самому превратиться в тот пожар, который может её согреть. Её руки пытались бы вырваться из оков, чтобы прикоснуться к нему и притянуть за рубашку. Выброс адреналина, животного желания, отчаянной надежды — всё смешалось бы в едином флаконе, который Андрей осушил бы без остатка. Почти чёрные глаза горели бы и смотрели на него из-под полузакрытых век, Катя бы извивалась, корчилась и царапала внутреннюю сторону своих ладоней короткими ногтями, пока он водил бы пальцами вверх и вниз вдоль швов её тонкого белья. Серия прерывистых звуков кружилась бы воздухе, сливаясь с летним ветром. Расплавленный металл заплескался бы в его глазах, когда она, резко распахнув глаза и губы, взмолилась о большем. Широкая подушка его пальца надавила бы на пучок нервов через ткань, и Катя запрокинула бы голову назад. И следом он, наконец, отодвинул бы трусики в сторону и принялся бы наносить ей точечные, меткие удары по шаткому самоконтролю. Он бы сделал так, чтобы она разовралась на миллиард осколков, чтобы каждая вена разбухла и налилась кровью, чтобы под веками и в ушах образовался белый шум. Он бы заставил её кончить. Один раз для начала от его пальцев и под пристальным взглядом. Он бы вынудил её пройти сквозь агонию, а потом резко дёрнул бы брюки до колен, её бельё, скорее всего, разорвал бы по швам, и резко вошёл бы, ощущая пульсирующие стенки вокруг себя. И её губы, лениво двигающиеся после первого оргазма, оказались бы в его плену. Стала бы она стонать? Да. Стала бы выгибаться в спине? Да. Её колени начали бы дрожать, пальцы на ногах стали бы скрючиваться по спирали из-за затягивающегося узла удовольствия, пока он вбивался бы в её тело жёсткими толчками. Именно так, как было бы нужно ему. Не ей. К этой границе, которая делит настоящий мир, и мир беспамятства, в который впадаешь на несколько секунд, он бы подвёл её довольно быстро. Он бы мог опустить пальцы на её клитор, надавить и начать выводить идеально ровные круги, пока она не стала бы биться лопатками о стол, плотно сжимать веки и издавать тихие, почти неразборчивые звуки. Он бы стал вбиваться в неё сильнее, чувствуя, как по телу медленно распространяется электрический разряд, а потом… – Андрей, Вам плохо? - немного обеспокоенный взгляд учителя, заставил прийти в себя. Холод. Его пронзает ледяной холод, бьёт по спине жёстким хлыстом. Андрей выдыхает и резко поднимает голову. В его руке -смятый галстук, во второй ладони -скомканная бумажка, перед глазами - тёмные круги. Ему приходится тряхнуть головой, его мозг не сразу понимает, что эта фантазия слишком затянулась, и в ушах он по-прежнему слышит, как она томно дышит. Он не осмеливается даже покоситься в ту сторону, где сидит Она. Ему достаточно видеть копну фиолетовых немного волнистых волос, которая маячит где-то на периферии. Его внимание сосредоточено на видениях, которые остаются яркой картиной перед глазами. Он чувствует чертовски сильную эрекцию. Чувствует, как пульсирует венка на шее и как болит пересохшее горло. Чувствует, что это щекотливое чувство в груди не что иное, как огромная ошибка. –Да, нет, мне вполне хорошо, даже очень хорошо, правда, если вы узнаете причину, не думаю, что вам понравится.- прошипел Андрей сквозь зубы, настолько тихо, что сам себя не услышал. Решив не утруждать себя ответом, он отрицательно мотнул головой, сосредочился на физике, и какому-то там испарению. **** Он снова смотрит на нее. Ее губы нежны, брови сведены вместе, а глаза смотрят прямо на него. Платье, которое прилично так выше колена, сведет его с ума, а он всегда был готов мучиться ради нее. Он проводит рукой по волосам, делает слишком большой шаг назад и смотрит, как она делает шаги к нему. Два шага, как один. Она тянется к нему, и его имя у нее на языке, и это уже слишком. — Ох, да пошло оно все. Андрей обхватывает ее лицо руками и накрывает ее губы своими. Он делает шаг, чтобы притянуть ее к себе — идеально — и через секунду чувствует, как она прижимается к нему, прежде чем так же страстно поцеловать его в ответ. Она ведет их к дивану, и он падает на подушки. Смотря на нее снизу вверх, на его губах появляется улыбка, которая не предвещает абсолютно нечего хорошего, он обхватывает ее руку, дёргает на себя, и переворачивает ее. Практически бросает ее на диван, чтобы нависнуть над ней, положив ладони по обе стороны от ее головы. –Ты так и не ответил мне, знаешь ли. –Я забыл вопрос. Он не врет, но она наказывает его, покачивая бедрами, и его твердый член прижимается к ней. –Это правда?- она целует его, на этот раз мягко и медленно– Я хочу это услышать, просто скажи. Он спускает бретельки ее платья и припадает губами к мягкой коже груди. – Боже… я люблю тебя,– шепчет он– Я бы довольствовался каждым мгновением рядом с тобой, даже если бы они никогда не привели к этому. — И я люблю тебя. Она позволяет своему платью упасть еще ниже, обнажая грудь, и он стонет. –Ох, блять, боже… Он вскакивает на кровати, как будто от кошмара. Посмотрев в несколько секунд, а может и минут в пустоту, он падает обратно, и из лёгких с ударом об матрас выбивается воздух. Вдох- выдох. В прошлый раз было не так ярко, и картинка была смазанная, а сейчас, он мог почувствовать запах ее духов, витавший в комнате. Он понимал, что это игры разума, не более. Но.. просто но. В прошлый раз это были просто крышесносные поцелуи, теперь ответное признание. Как его собственный мозг может бить по его же болевым точкам? **** *Сейчас* *представим ту самую атмосферную зиму* *и ничего что с hurtА мы перешли на comfort*- пусть это будет лёгкое помутнение так сказать Теперь он довольно точно может сказать, когда началось это. Первый раз его сердце ушло в пятки, когда она зашла в класс и плюхнулась рядом с ним, аргументируя это тем, что нет свободных мест. Сердце все также падало, когда она улыбалась и смеялась от его шуток, иногда случайно касалась его. И все также не хотело подниматься на свое законное место, когда она яростно защищала его в мелких спорах. И эта проклятая штуковина, зовущаяся сердцем совершала сальто, когда он представлял ее на уроках, и когда она ему снилась. А вот он идёт с ней гулять, да просто гулять, потому что они друзья. Он привык к этому состоянию. Привык, что Катя всегда рядом, что она поддерживает и веселит его, когда ему тяжело, спорит с ним до хрипоты и порой пошловато шутит. Он просто привык, что она заняла своё место в его жизни, и, взяв силу воли в кулак, засунул подальше свои желания, позабыв обо всём, боясь потерять подругу. Ведь если бы оказалось, что его чувства невзаимны, это обернулось бы катастрофой для него, и вернуть назад их тёплую дружбу было бы невозможно. В самом начале их общения он не придавал значения своей реакции на её присутствие. Тому, как потели ладони, когда она была рядом, как срывался голос и грохало в грудной клетке сердце, рискуя прорвать её насквозь. Он списывал это на что угодно — усталость, простуду, несколько выпитых чашек кофе, — но только не на очевидный факт, который ему так не хотелось признавать. Он влюбился. Андрей и не заметил, как она заняла своё место в его жизни и прочно обосновалась там, только вот что делать с собственными чувствами он теперь не знал. – Небо не такое хмурое, как ты. Питер такой красивый зимой..- пропела подошедшая девушка с лучезарной улыбкой. Он невольно улыбнулся. Как можно не улыбаться, когда она ходячий позитив, и ты либо самостоятельно принимаешь ее любовь к жизни и насладешься жизнью вместе с ней, либо Катя сама в тебя затолкает свой позитив, и заставит светится. – Да так, задумался - отводя взгляд в телефон, и ища там что-то новое в меню телефона, сказал Андрей Катя смеясь сказала что ничего нового в меню он не найдет, по-собственнечески забрала его телефон, говоря, что телефон это зло, и дети от них деградируют. Ближайший час прошел в неспешных разговорах и обсуждениях. Все было относительно спокойно, пока в одном из дворов дети не играли в снежки, они решили присоединиться, потому что, а почему бы и нет? Они играли минут 40, в его ушах звенел ее смех, не давая сосредоточиться на игре (хотя он не сильно то и пытался). Когда эта неблагоразумная женщина начала тереть руки после каждого снежка, потому что поперлась гулять без варежек и шарфа, он, как истинный джентльмен отдал ей свои варежки, и закутал по-уши в шарф. Когда он ее заматывал случайно коснулся ее красной щёчки, и по спине прошлось не хилое такое стадо мурашек. После выпитых кружек чая и съеденных булочек, купленных в ближайшей пекарне, они продолжили прогулку. Они вышли было ещё светло, а сейчас на первый взгляд и не скажешь, что сейчас: вечер или ночь, зато была видна луна, невероятно завараживающая, кстати. – Знаешь- выдохнул он- ты права. Питер зимой прекрасен. И луна сегодня красивая правда? Боже... Ужасно хотелось закрыть глаза и уши. Ужасно хотелось отвернуться и спрятать свои горящие щеки. Ужасно хотелось забрать свои слова обратно. Такие провокационные. Такие живые будто он выдрал их из своего сердца.. Ужасно хотелось услышать ее ответ.. Сердце колотилось где-то в глотке. Ему вдруг стало так жарко, что кофта прилипла к спине. Он кусал губы, глядя на то, как она приподняла голову, разбивая его надежду. Она смотрела в небо. Она смотрела на луну, чтоб ее... смотрел, и через секунду медленно перевела на него взгляд, выдыхая из лёгких дым, пряча в нем свое лицо. – Умереть можно, какая красивая. Шаг. Один. Второй. Глаза в глаза. Он медленно поднял левую руку и проскользил пальцами по руке Кати, спрятанной под колючими складками шарфа, и казалось, что его прикосновения посылают миллиарды импульсов, растекаясь по всему ее телу. А он все продолжал свою игру на поражение, приближаясь все ближе и запутываясь пальцами в непослушных локонах ее волос, колышущихся под едва заметными дуновениям морозного ветра. Не успела она вымолвить и слова, как мягкие губы накрыли ее поцелуем. Левая рука скользнула к ее затылку, запутываясь в густых волосах, а правая притянула ближе за талию, заменяя тепло шарфа, сползшего секундой ранее валявшегося у их ног. Катя провела ладонями по его торсу вверх к шее. Андрей едва заметно выдохнул и слегка прикусил ее нижнюю губу, прижимая девушку еще ближе к себе. Забыв про свое смущение, исчезнувшее, стоило ему коснуться ее, она обвила его шею руками. Он скользнул языком по ее зубам, и рот девушки непроизвольно раскрылся. Поцелуй стал глубже, языки переплелись. Она чувствовала перемешавшиеся ароматы виски и мяты, и казалось, что алкоголь пьянил ее, хотя такие крепкие напитки она пила крайне редко. Выводя пальцами замысловатые узоры на его спине, Катя совершенно не чувствовала холода. Наоборот, создавалось ощущение, что пламя танцует под ее кожей, сжигая дотла, пока он все сильнее сжимал ее талию. Спустя пару мгновений он отстранился, и холод коснулся ее припухших губ. Он прижался своим лбом к ее, и Катя машинально притянула его к себе, оставляя еще один мимолетный поцелуй. — Теперь ты весь в помаде, — прошептала она, проводя пальцами по его губам и стараясь стереть нежно- розовые следы. Он лишь улыбнулся, глядя на ее светящееся от счастья лицо, и подумал, что теперь у него точно есть все.