Бросишь - поговорим.

Дверь в квартиру сразу же захлопывается, едва нежданный, но не сказать, что нежеланный гость переступает порог, и с жалобным лязгом металлических петель отрезает двоих от внешнего мира. Харучиё целует медленно, неторопливо, дразнит губы, обжигает их влажным дыханием, в котором скользит, смешливо ударяя по вкусовым рецепторам, стойкий химический запах. Мягкие, манящие губы напротив сразу же реагируют — протестующе смыкаются, им вторят руки и отталкивают в сторону, грубо, бесцеремонно хватаясь за жилетку. По запаху, конечно, не понять так просто — сейчас даже еда химией отдаёт. На практике Коконой уже запомнил — зрачки на свет в коридоре не реагируют — обладатель бледных голубых глаз однозначно под веществами. — Накидался? — Хаджиме говорит кратко, но серьёзно, с нотками агрессии, от которых начинает болезненно колоть где-то в груди, взывая к спрятанной на задворках совести. — Не лезь, я с наркошами дел иметь не хочу, говорил уже. Долгий взгляд в глаза, неприязненный, обиженный (гордость задета) — и вроде бы понятно, за что, а извиниться не получится, потому что мозг не слушается, давясь препаратами протестует подобному решению, да и буквы собирать в слова не желает, чего уж говорить о предложениях. Можно постараться, конечно. Вдруг удастся. Симметричные шрамы по обе стороны рта искажаются в смущённой улыбке, не таящей в себе ничего опасного для адресата. — Не могу бросить, — чуть виновато выдавливает Харучиё короткую фразу — сил на большее не хватает, и ластится, словно кот, к тёплой шее рядом, снова влажно целует, шумно выдыхая — соскучился. Невыносимо соскучился, однако признаться страшно, поэтому показывает действиями — каждое можно расценить на свой лад, и грядущая перспектива оказаться сломленным и отвергнутым уже не так пугает. Прохладными пальцами лезет за борт шёлкового домашнего халата — Коконой любит красивые вещи — касается тонкой кожи, плавно пересчитывает рёбра, сползает на талию, судорожно трогая подушечками пальцев гладкие изгибы тела. Красивый. Тёплые, отогретые за кружкой чая и вкусным ужином руки уже не пытаются оттолкнуть второй раз, напротив — чуть тянут на себя, давая разрешение. Невыносимый. — Впрочем, мне плевать, — насмешливо раздаётся над ухом, пока длинные пальцы обладателя прекрасного голоса, от которого бабочки в животе просыпаются, расстёгивают Харучиё жилетку. — У нас же просто секс, пёсик, правильно? Равнодушие режет тончайшие струнки в душе и тянет куда-то на дно, а последние слова задевают сильнее любых оскорблений, и Санзу, коротко кивнув, впивается в губы, чуть касается языком, прося пропустить внутрь — вновь разрешают, кладут ладони на плечи — переплетает языки, взывая к взаимности. Да, Коко любит красивые вещи. А ещё Коко любит секс без обязательств, потому что сердце его принадлежит другому человеку уже долгие годы. Таких кадров в простонародье называют однолюбами, и досадно признавать — хочется, чтобы это понятие распространилось на него, Санзу. Хочется обладать, подчинять, и с большей отдачей подчиняться, чтобы быть как единое целое каждый день, без юношеской трусости выражать свои чувства на людях. Распахнёшь душу — посмеются и покрутят пальцем у виска. В первую очередь, сделает это тот, к кому обращена вся искренность. Руки осторожно снимают халат, роняют на пол — сегодня больше не понадобится — взгляд невольно сковывает, притягивает к себе вид обнажённого тела. Если бы зрачкам было бы, куда расширяться — закрыли бы всю радужку. Безумие. И зачем вообще нужны наркотики, когда есть такой идеальный Коко? Но зависимости имеют множество подтипов, одну другой по щелчку пальцев не получится заменить. Харучиё завороженно, словно в первый раз, трогает бёдра, подушечками пальцев по-собственнически сминает ягодицы — сейчас можно — слышит тихий стон на ухо и мгновенно чувствует, как кусают мочку, облизывают серьги, цепляя кольца зубами, и в этом действии нет ни грамма нежности. Даже завуалированной. Грустно усмехается, поднимает Хаджиме на руки, осознаёт, что его, наконец, прижали к себе — не из радости, разумеется, а чтобы не упасть. Всё по привычному сценарию, без каких-либо существенных отклонений. — Неси сразу в постель, — мягкий, но приказной тон. Только у него получается говорить с такой интонацией, не повышая голос, только ему позволено незримо помыкать Харучиё во всех жизненных аспектах. За исключением наркотиков, разумеется — они слишком прочно въелись в кровь и внутренности — белизной не отстирать и сорбентами не вывести. Возможно, смог бы избавиться от этой хуйни, да одному не под силу. Пока несёт до спальни, судорожно, тяжело вдыхает до боли знакомый запах кожи, обострённым стимуляторами обонянием замечает — Коко недавно был в душе. Значит, сегодня подготовлен. Так же, как и во все прошлые разы. Пунктуальный до чёртиков, всё делает заранее, чтобы ни минуты дольше положенного не проводить рядом с Санзу. Осознание губит сильнее, чем пагубные последствия от применения препаратов. Во рту недолго ощущается горечь, словно желчь на язык попала, но ненастоящая, нереальная — такова обида на вкус, Харучиё её смакует давненько, запомнил уже лучше любого другого человека. Жалеет ли он сам себя? Определённо нет. Скорее, радуется тому, что есть хоть малый шанс на взаимность в будущем. Он терпелив — не переиграть, ждать умеет и будет, если не выкинут на обочину жизни. Или если передоз не словит и не помрёт раньше положенного. Кровать у Хаджиме мягкая и просторная, всегда аккуратно заправлена, несмотря на то, что блондин постоянно пропадает на работе, с головой закапываясь в бумажки, словно крот — борется с немым отчаянием всеми способами. Ему в этом помогает и Санзу, только уже в пределах квартиры. Взаимодействие на работе — табу. Правила есть правила, ничего не попишешь, нужно следовать. Всё ради собственного комфорта и удобства — такой принцип у Коко. Большие зрачки улавливают на себе томный взгляд, в котором — приказ раздеться побыстрее и не тянуть время, замирают на мгновение — белые, отливающие серебром волосы растекаются по чёрному, плавятся в свете настольной лампы, словно нимб украшают своего обладателя, сливаясь с его светлой кожей. На губах всё та же притворная ухмылка. Ассоциация одна — божество. Его собственное божество, перед ним хочется падать ниц, бесконечно поклоняться и молить о снисхождении. Безмолвное восхищение. Расстёгивает оставшиеся пуговицы на рубашке, сбрасывает куда-то в сторону, следом идут брюки и бельё — быстрее, ждут же. Садится на колени, ревностно касается губами обнажённых ног, двигается выше, обиженно кусает и тянет кожу, оставляя мелкие розовые пятна — просит внимания. Сжимает руками выпирающие бедренные кости, и в эгоистичном удовлетворённии слышит новые, но пока ещё недостаточно громкие стоны. Тонкие пальцы укладываются на волосы, грубо тянут выше. Очарователен в своей жестокости. — Соси, — Коконой не умеет держать язык за зубами и выбирать выражения, если речь идёт о их сексе. Харучиё слушается, прерывает цепочку поцелуев, позволяя себе нагло обхватить ладонями бёдра, раздвигает шире, скользит глазами вверх, надеясь поймать взгляд, к надменному выражению которого уже привык, но с внезапно приходящей резью под рёбрами осознаёт — веки опять опущены. Им обоим прекрасно известно, кого представляет Хаджиме во время секса. И им обоим понятно, что иначе не получается. Язык скользит по головке медленно, дразнит, старательно ублажая только её — Санзу хочет, чтобы именно на него ругались, всей расколотой на сотни составляющих душой мечтает, чтобы назвали его имя, но бороться с Инуи Сейшу за право быть любимым — бессмысленно. Как же жестоко. Обхватывает губами и берёт глубже прежде, чем Коко успевает вцепиться в волосы с большей силой, и начинает ласкать, чувствуя, как во рту становится теснее. С трепетом внутри слышит пошлые, крышесносные стоны, ускоряется, ласкает языком вздувшиеся вены, и вновь переходит к головке. Старается быть громче, чтобы помешать думать, рычит в унисон голосу Коко, не касаясь руками своего члена — он, как и его обладатель, жаждет прямого, непосредственного участия. Санзу знобит — настолько тяжело держать марку и не срываться. Однако роли заранее распределены, и он здесь — послушный пёс, он просто ждёт команды и крайне редко получает похвалу. Ладонями забирается между покрывалом и Коко, грубо мнёт ягодицы — показывает характер, скалится, чтобы испугались, и ему отзываются хриплой усмешкой. — Хочется вставить, да? — глаза ненадолго открываются, Хаджиме приподнимается на локтях, испепеляет взглядом, вынуждая стыдиться своих желаний, и едва уловимо кивает — отдаёт приказ действовать дальше. Откуда-то в руках Коко появляется смазка, он небрежно кидает её на край постели — прямо в руки партнёра, опирается стопами на матрас, приподнимая бёдра. Грациозными движениями тела показывает — ждёт не меньше Харучиё, который уже сосредоточенно наносит смазку, не надевая презерватива — они ими не пользуются. Хару становится в полный рост и тут же наклоняется, опираясь коленями на постель, в нетерпении тянет за нежные бёдра, пожирает голодным до плоти взглядом каждую частичку тела. Входит резко, порывисто, с утробным рычанием, делает плавные толчки, ощущая, как вокруг него сжимается Коконой, впадает в раж, заслышав жалобные стоны — в них читается мольба. Приближается к губам, страстно целует, не прекращая двигаться, переходит на шею, осыпая её градом из жёстких, немного грубых поцелуев — иначе невозможно. Худые руки Хаджиме обвивают торс, Санзу с готовностью льнёт к влажному телу, зарывается пальцами в волосы, и снова целует, вбирая в себя капельки влаги с шеи. Стоны становятся громче, отчаяннее — умоляют войти глубже. Харучиё вновь следует приказу — одним движением меняет позу, усаживая парня на себя, цепляет зубами соски, довольно урчит, когда пальцы Коко скользят по его коже, а голос становится отрывистым. Ещё пару мгновений — и вот Коко уже двигается сам, насаживается до основания, качает бёдрами, приоткрывая рот, чтобы не задохнуться в своих криках. Прекрасный. Именно это слово хочется сказать Санзу, когда он видит подобную картину. Каждый раз хочется, но молчит — всё равно не услышат. Медленно, чтобы не помешать процессу, ложится на покрывало, исступлённо гладит живот, бёдра, грудь, задерживается на сосках — накаляет обладателя развратного голоса до предела, мысленно подмечая — после сегодняшнего тот явно охрипнет. Остаться бы так навсегда, чтобы только они двое. Наивные мечты. Иногда же можно и ему помечтать? — Хару, хочу быстрее, — закусив губу, шепчет парень, открывает глаза, без тени смущения и стыда смотрит затуманенным страстью взглядом на своего партнёра, но тут же откидывает голову назад, изгибаясь, словно хитрая кошка, и смеётся сквозь стоны — впервые во время секса назвал имя того, с кем трахается уже больше года. Мягкие волосы щекочут ноги Харучиё, а сердце готово лопнуть и разорвать в клочья грудную клетку. Ему не послышалось? — Хару?.. — более настойчиво и игриво повторяет Хаджиме, не прекращая двигаться, опять с самым наглым выражением смотрит в глаза — вернулся в прежнюю позу и даже склонился ниже, намекая на поцелуй. Не послышалось. Коко дрожит всем телом, когда Санзу решительно перенимает инициативу на себя, ускоряет темп до невозможного и глушит крики грубым поцелуем, кусает губы, беззвучно спрашивая — происходит ли это всё в действительности? Вот это дерзость. Хаджиме бесцеремонно кусается в ответ, жадно лижет язык, а внизу у него становится очень жарко, словно пламя, что по обыкновению едва греет душу, выходит из-под контроля. Бёдра крепко сжимают руки Харучиё — останутся синяки, и это отчего-то возбуждает ещё больше. Они оба ненормальные. Кульминация приближается стремительно — оттягивать до последнего никто не хочет. Скользит вниз, вновь задевая покрасневшие соски, ладонь Санзу, начинает стимулировать Коко сразу с двух сторон, тот отстраняется, наконец, от чужих губ и запоздало чувствует металлический привкус крови во рту, но скалится в победной улыбке. Царапает зубами шею Харучиё, оставляя на самом видном месте засос — чтобы все видели — и в нём глушит последний, самый долгий стон.

***

— И что это было, Коко? — недоверчиво тянет Санзу, сидя в турецкой позе, и расчёсывает спутанные после душа волосы беззаботно расположившегося на краю постели парня. Руки мелко подрагивают — то ли нужна новая доза стимуляторов, действие которых подошло к концу, то ли волнуется — непонятно. — Ты о своём имени? — правильно уловил нить разговора Хаджиме, не меняя положения. — Процесс разнообразить захотелось. Я же говорил — с наркоманами дел не имею, — незаинтересованно пожал плечами и убрал прядь за ухо — чтобы Харучиё ненароком кожу не зацепил. — Бросишь эту хуйню — поговорим. — Ладно, как скажешь, — облегчённо выдохнул парень, стараясь не засмеяться. Уши-то у Коко покраснели.