Память багряных листьев

      Глаза открывались с трудом. Опухшие, со слипшимися ресницами — соль скрепила их печатью. Такой же тяжёлой, как на том приказе, что объявил меня изменником.       «… бросить вызов молнии…»       Воспоминания с готовностью закружились хороводом, сменяя друг друга, поднимаясь на поверхность, готовясь заставить захлебнуться! Спасаясь от них, я все же разлепил веки.       Небо. Бескрайнее серое небо над головой. Громкие чайки избивали густые тучи острыми крыльями. Поскрипывая, в вышине качалась мачта, место для вперёд смотрящего было скрыто туманом. Волны сочно и мокро разбивались слева и справа. Я нахмурился, чуть не скривившись от мимолетного укола мигрени и тошноты. Я… на корабле?       Точно…       Воспоминания отпустили «руки», разорвали хоровод и ощерились — голодными псами вцепились в виски. Пришлось с силой сжать кулаки, левый охотно отозвался так нужной сейчас болью.       Нет, не бередить воспоминания, потом… сначала надо убедиться, что я в безопасности. Не связан, не скован, но это ещё ни о чем не говорит, если мы плывем обратно в Инадзуму. Я слаб, я не смогу в таком состоянии переплыть море, они знают.       Отрезвленный хладнокровным инстинктом воина, я попытался подняться. Руки до противного слабые, непослушные, тыкались в качающуюся палубу, словно ноги новорождённого теленка… А это что? Пальцы снова резануло, и только сейчас я заметил, что в левой руке что-то есть. Осторожно разжал болящие от напряжения — и… ожогов? — пальцы. Впрочем, я уже знал, что там.       Глаз Бога. Пустой. Мертвый. Как и он. — Что, моё имя? О, оно слишком вычурное, ты можешь звать меня просто друг. Мы здесь все — друзья. Рад с тобой познакомиться, Каэдэхара Казуха, наш новый друг. Кажется, нас ждёт впереди много невероятных приключений! Так бери свой меч и покажи мне, на что способен!       Пришёл я в себя сидящим на палубе, в голове только начало проясняться. Память — это боль, но эту боль надо пережить, а лучше вскрыть — и залечить. Я сделал глубокий вдох, заставляя спокойное море перестать меняться с небом местами. Ветер ласково прикоснулся к мокрым щекам, взял меня в чашу своих бесплотных солёных ладоней. Я глубоко вдохнул свою стихию, свою силу. — О, ты очнулся! — неприлично бодрый голос резанул уши, будто катану вставили и прокрутили. Я резко обернулся, ловя в поле зрения мушки и статную уверенную женщину. Я сразу понял, кто она: — Я Бэй Доу, капитан этой славной посудины. А тебя как звать, рыба моя?       Она осматривала меня с бесстыдным любопытством, ожидая, пока поднимусь. — Каэдэхара Казуха, — представился я, едва удалось занять положение, параллельное мачте. Вроде бы параллельное. — Я… странник.       Она хмыкнула, пригвождая гарпуном рациональности мою обтекаемую правду к палубе. Я и не ждал, что мне слепо поверят. Но пока Бэй Доу разрешает оставить скелеты в своём пыльном трюме, большего мне и не надо. — Что ж, Казуха. Добро пожаловать на борт Южного Креста! Палубу драить умеешь?       Я с готовностью, но ещё настороженно, кивнул. Любая работа — спасение от пыльной бури воспоминаний, готовящихся снести наспех возведенный шалаш спокойствия.       Совсем такой же шалаш, как тот, под которым мы провели много времени за тренировками единения с природой. Время, в которое я сам не заметил, как жадно узнал про него больше, чем про себя.       День, когда объявили охоту, я не смогу забыть, даже если захочу. Это самый яркий маяк в воспоминаниях — не переместиться ни раньше, ни позже. Лишь услышав эту новость на площади, я со всех ног, почти не касаясь земли и перелетая с крыши на крышу, несусь в наш лагерь.       Друг сидит под багряным клёном, опёршись на шершавый ствол спиной, и гладит белую шерстку кошки. Ещё котенком её подобрали в одной из деревень, попавших под подозрение в пособничестве сопротивлению. Кошка мурлычет, щурит свои голубые глаза, вонзает в удовольствии коготки, безнадёжно и так не важно порча кимоно своими робкими жестами доверия…       Она ещё ничего не знает. Ещё никто не знает, что грядет буря, и мне очень не хочется быть гонцом, принесшим плохие вести. Не хочется разрушать это хрупкое спокойствие.       Но нам часто приходится делать совсем не то, что хочется. — Присядь, — опережает меня его просьба-приказ. Голос спокойный, но в нем звенит сталь ударов, в нем звенит эхо грядущей битвы. Кошка перестает мурлыкать и настороженно поводит ушами, не сводя с меня взгляда. Я сажусь рядом. Почти так близко, что мог бы коснуться мягкой шерсти.       Или руки, зарывшейся в неё… — Кошки — скитальцы, странники, как и мы. Заметил, что у кошек нет хозяев? Они гуляют сами по себе. — Задумчиво почесывая кошачий подбородок, друг мечтательно запрокидывает голову. В небе летят журавли, и я готов поклясться — их клич тоже обеспокоенный. А их крылья слишком часто бьют воздух. — Это та жизнь, к которой я стремлюсь. Надеюсь, после перерождения я стану котом. — Вероятность такая же, как стать камнем, — со всей серьёзностью возражаю я, чувствуя стелющееся поземкой хрупкое спокойствие. Ветер, как и вчера, когда все ещё было нормально, обдувает разгоряченные щеки, и я понемногу расслабляюсь, отдаваясь его заботе.       Все равно ничего не изменить. Впереди может больше не статься такого момента, где мы рядом, спокойны и говорим о кошках и будущем.       Где я ещё не знаю, что это наш последний разговор. — Я не против стать и камнем, — ничуть не смущается он. — Если мной бросят в сёгуна, когда народ, наконец, вытащит головы из песка и восстанет против власти тиранши. — Слышал уже? — впрочем, я не удивлён. Ветер разносит новости быстрее, он не скован двумя короткими ногами, а слушать его умею не только я. — Нам велено сдать наши Глаза Бога именем сёгуна Райден. Что будем делать? — Уж явно не покорно следовать на заклание, — горький смешок срывается с его тонких губ и, подхваченный ветром, летит в сторону гудящего протестом улья. По городу расползаются тревожные вести. — Пока я жив, этому не бывать. Мы должны бороться! — Бороться с архонтом? — я чувствую оторопь от его безрассудной храбрости. Но в то же время — восхищение. — Ты же знаешь, никто не устоит перед «Божественным наказанием»!       Друг поворачивается ко мне — глаза цвета фиалковой дыни ярко сверкают несогласием. Как и электро Глаз Бога на его груди. И я снова поражён, заворожен и не могу спорить. Могу только повторить то, что мы оба и так знаем — мой меч к его услугам, я всегда встану рядом. Пускай и против сильнейшего удара в мире, без шансов, вооружённый только надеждой. — Должен быть кто-то достаточно храбрый. Всегда найдутся смельчаки, готовые бросить вызов молнии.       И в этот момент я почти верю, что все будет, как он сказал. Он справится. Если такие как он не способны изменить мир — то кто вообще способен?       В какой-то момент я понимаю, что его глаза заслоняют весь мир. Мы так близко… что нет его дыхания или моего. Есть наше, общее, и от него почему-то давит в груди. Я тянусь? Он? Мы молчим, и маленькие молнии искрящегося напряжения щиплют мне приоткрытые пересохшие губы. А чувствует ли он шорох кленовых листьев в нашей тишине?       Порыв нетерпеливого ветра толкает меня в спину, на короткую вечность — глаза в глаза, губы в губы, грудь в грудь, — а потом придушенное «мяу» заставляет нас отпрянуть, как двух ошпаренных котов.       Я готов смеяться — смущённо, напряжённо, с нотами истерики — надо же, я придавил кошку!       Надо же, я впервые поцеловался.       Мы так и не поговорили о произошедшем. Забывшись, я снова стиснул кулаки и сквозь зубы зашипел от боли. Но не разжал. Я люблю эту боль! Если понадобится, я готов прижигать эту руку снова и снова! Лишь бы она и дальше напоминала о нем.       В тот вечер я воспользовался запланированным на ночь путешествием, чтобы не разговаривать — не хотел услышать, что это ничего не значит. Что наш поцелуй — не более, чем порыв ветра.       А друг следующим утром решил ради меня сделать мир лучше. Безопаснее. Чтобы мы могли ничего не бояться, возвращаясь в наш дом. Это я знаю из письма, глупым листком лежащим на остывающей уже навсегда циновке. Из письма с лживой надписью «Обещаю, Казуха, я вернусь».       Из письма, найденного слишком поздно, чтобы я смог что-то изменить.       У меня очень острый слух. Я слышу, как несётся по горам ветер, как расходятся облака, как в лесу грызут яблоки лисята, как крабы выдувают пузырьки… Это дар природы. Он позволяет мне почуять опасность задолго до её наступления.       Теперь понимаю — я слышал его поражение ещё до того, как клинок нанёс последний победный удар. Я слышал, как лезвие звенело от нетерпимой жажды крови. Я слышал, как лёгкие друга шумно наполнились воздухом в последний раз. И это проклятое «Прости, Казуха. Я проиграл» я тоже слышал!       Будь проклят ты вместе с моим Глазом Бога!       Когда я прибыл в Тенсюкаку, я сразу услышал его поражение. В жалобном «мяу» оставленный в непонимании кошки. В собственном ноющем тревогой сердце. В громе, разразившемся над дворцом сёгуна.       Я слышал, но понял только читая проклятое письмо, пока его автор смотрел в глаза своей смерти.       И, конечно, знал, что опоздаю. Но все равно продолжал бежать, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, с крыши на крышу, со всех сил! Бежать, подлетать и снова бежать, пытаясь опередить судьбу, опередить донесший до меня поражение ветер! Так почему этих проклятых ступеней так много?!       Сейчас думаю: считал ли ты их, поднимаясь? Думал ли о том, что уже не спустишься? Думал ли о том, как мы с глупой кошкой, уже однажды брошенной погибшими хозяевами, будем без тебя?       Как я… буду?       В груди уже привычно сперло, и я снова схватился за неё, задыхаясь как от бега. Как в то проклятое утро.       Заполошное дыхание рвет душу. Или это мысли? Я уже не слышу голос ветра — не хочу знать то, что уже знает он.       Я ведь почти наверху! Уже вижу его силуэт на фоне дворца сёгуна, вижу, что он стоит покорно, готовый принять наказание. Безоружный. Битва окончена, он проиграл.       Я проиграл.       Райден завораживающе, одним опасным движением достаёт из самого сердца горящий аметистовым огнём меч. Он не просто продолжение её изящной руки — он продолжение самих сверкающих на небе молний. Быстрый росчерк… и я знаю, что в этот момент мой друг улыбается. Он хотел увидеть божественное наказание, он принял своё поражение и свою награду.       Но я-то нет!       Ноги слабеют, запинаюсь об последнюю ступеньку и лечу вперёд. Прямо к нему, пораженному молнией. К нему, заваливающемуся назад подрезанной марионеткой. Хватаю руками, обнимаю — тяжёлый, тёплый, мой…       Нет, уже ничей.       Даже не осознавая, что делаю, больше всего желая обнять и никогда не отпускать, я хватаю умирающий Глаз Бога и бросаюсь прочь. Мимо растерявшейся стражи, мимо гнущих ветки сакур, мимо одинокой теперь белой кошки, забившейся под камень возле начала ступенек и испуганно зыркающей синими глазищами, мимо того самого клёна…       Мимо, прочь!       Я мчусь, не обращая внимание на застилающие глаза слёзы, на боль и запах палёной кожи. Глаз Бога умирает не просто красивой вспышкой: прощальный фейерверк взрывается в моей руке, вгрызается яркими искрами в плоть… Но мне все равно. Я не выпущу его, даже если рука сгорит и кость обратится пеплом! Пускай мне не дозволено забрать его тело, чтобы проститься как с самураем, как с другом, как с… тем, кем он для меня не стал … я заберу то, что принадлежало ему по праву. То, за что он боролся. То, что не должно попасть в её руки!       Надежду, что горит так ярко, нельзя хоронить в холодной статуе божеств!       Я сидел на высоких перилах борта и качал ногой. Сердце уже не болело. Возможно, оно, как и Глаз Бога, угасло и зачерствело до момента, который пока не может предугадать обычный смертный? Возможно, оно тоже ждёт, пока кто-то достойный его пробудит?       Найдётся ли вообще на всем Тейвате кто-то настолько достойный, каким был он?       Самое печальное, что у меня накопилось так много вопросов, на которые теперь некому ответить. Подобной ли славы ты жаждал? Что отражалось в твоих глазах в последний момент? Своей кошке ты тоже обещал, что вернёшься? Что… что ты хотел мне сказать тогда, в наш последний вечер, когда я скрылся в потоке ветра, гонимый прочь смущением, как жалкий кленовый лист?       Что было бы, если бы я не ушёл?!       Отхлебываю последний глоток кислого рома, за месяц путешествия ставший привычным. Как и такие ночи. Все же ночь прекрасное время. Особенно когда матросы горланят залихватскую похабщину, мешая уснуть. Мешая из ночи в ночь снова видеть вырывающийся из родной спины фиолетово-красный клинок. — О чем задумался? — Бэй Доу незаметно и очень органично вплелась в эту морскую ночь. Ветер не выдал её приближения, ведь здесь все пропитано её запахом. Корабль — продолжение её тела, её души.       Прежде чем ответить, я отобрал у неё бутылку и, запрокинув горлышко к звездам, жадно проглотил вино. Мокрые губы пришлось утереть рукавом кимоно с вышитыми кленовыми листьями.       Я очень люблю кленовые листья. Печально, что случается так много прощаний, когда они становятся красными. Такими, как ручейки крови в уголках его губ, когда я видел их в последний раз.       А ведь это кимоно его подарок… — Об Инадзуме. — Мой ответ не ложь, но и не правда. Не тайна, но и не откровение.       Бэй Доу забрала у меня пустую бутылку, взболтнула и с огорченным вздохом поставила на палубу. Опёрлась на перила рядом, перекрещивая руки под поднявшейся пышной грудью. Я хмыкнул, отдавая дань её убойной как гарпун красоте. Знает ли она, сколько матросов сходит по ней с ума? Знает ли, сколько сходят с ума за пределами корабля? Думаю, да.       Возможно, если бы моё сердце не было потухшим и мёртвым, я бы тоже сошёл. Сначала с ума, а потом на сушу — эта женщина не потерпит открытых подкатов от братьев.       И эта женщина многое знает. Например, что за пособничество предателю её вместе со всей командой ждёт смертная казнь — у сёгуна нет полутонов.       Но ей абсолютно и всецело всё равно. Иные люди и не способны через бушующие шторма добраться до Инадзумы и вернуться без царапинки на борту и членах команды, да ещё и с преступником, вырванным с того света.       Безумная женщина. И самый достойный человек из всех, что я встречал. — Скучаешь по дому? — понимающе продолжила она диалог. — И да, и нет, — снова уклончиво ответил я. Но, как извинение за недоверие и черствость, чуть приоткрыл свой панцирь: — Скорее, по тем, кто делал это место домом.       Бэй Доу благодарно улыбнулась за мою честность: — Понимаю. Знай, если что, мой корабль всегда может стать тебе им. Мы с моей командой будем рады видеть тебя нашей частью.       И, оттолкнувшись от скрипнувших перил, оставила меня одного. Бэй Доу и тактичность обычно идут разными дорогами, но в этот момент, видимо, они пересеклись. Я вытащил из ножен меч, прикоснулся разгоряченным лбом к холодному лезвию и теперь, чувствуя себя защищённым, закрыл глаза. Пускай уже самые тяжёлые воспоминания утащат на дно. Ведь чтобы выплыть, надо сначала утонуть.       Куда бы не унесли меня ветра путешествий, память о доме остаётся со мной. Этот меч… единственное, что связывает меня с родиной. Как потухший Глаз Бога — единственное, что связывает с другом.       Ещё было глупое письмо… но бумага не любит воду, а в тот вечер мне пришлось нырнуть.       Я медленно отступаю, зная, что больше некуда. Ветер доносит запах солёной воды и пустоты раньше, чем пятка не нащупывает землю. Оборачиваюсь — за спиной обрыв, символ «побегал и хватит». Как бы я ни отрицал, у всех в Инадзуме есть ровно столько свободы, сколько предоставила сёгун на островах, окружённых смертельными штормами. — Именем сёгуна Райден приказываю сдаться! — Со злым удовлетворение отмечаю, что голос командира запыхавшийся, им пришлось побегать.       А готовы ли они поплавать? — Никогда, — отрезаю я, распахиваю руки как два крыла и, решившись, отталкиваюсь назад, рассекая спиной воздух. На моих крыльях не улететь, несогласный ветер трепещет широкими рукавами кимоно — но подхватить без моего разрешения не смеет. Да, я могу остановить это, всего одно обращение к глазу Бога… но я не хочу. Порой падение — это не неудача, это шанс.       Приводнение всё же немного смягчаю Тахиябуру , но через мгновение холодная вода неотвратимо смыкается над головой.       Руки и ноги тут же схватывает спазмами холода и электрическим током бьющих молний. Мимо проплывает рыба-ангел сайрэй, испуганная столпом пузырей. Я пытаюсь всплыть, но течение подхватывает и несёт прочь от земли, куда-то в самую глубину, в открытое море. Я долго борюсь с ним: резкими взмахами рук выталкиваюсь над поверхностью и снова погружаюсь в хоровод пузырьков воздуха, то вверх, то вниз… Запоздалое открытие: одежда, удобная для сражений на суше, совершенно не подходит для сражений в море. Мертвая солёная вода спелёнывает водорослями моей же ткани, убеждает расслабиться, не сопротивляться, сдаться…       А я так устал бороться и проигрывать. Да и разве есть, ради чего мне теперь сражаться? Разве стоит рвать тоскующие по кислороду лёгкие и не давать им наполниться водой?       Ведь тут так спокойно. Нет запахов, нет ветра, нет прошлой жизни. Невесомость, как в воспоминаниях, и в мыслях только самое важное. Я прижимаю чужой Глаз Бога к сердцу, а когда открываю глаза — вижу укор в глазах цвета фиалковой дыни. Мой друг тут, в воде, прямо передо мной — и он мной не доволен.       А я так сильно соскучился!       Открываю рот, чтобы извиниться — что опоздал, что бросил его несчастную глупую кошку, сказать то, что не успел живым…       Вода солёная и раскаленная тут же пробирается внутрь, как враг в побеждённую крепость, заполняет меня до последней клеточки, распирает.       Солнечный свет, танцующий над головой, стремительно удаляется.       «Борись, Казуха! Борись за нас всех! Я в тебя верю».       Мне это слышится, хотя ветер больше не в силах донести родной голос. Я пытаюсь извиняющеся улыбнуться через агонию умирающего тела… Но я и так скоро смогу извиниться лично.       Я жду этого всем сердцем.       Но тут сквозь друга катаной в сердце прорывается тонкая рука. Будто удлиняясь — или так вода преломляется? — она хватает меня за грудки, дёргает вверх, не отпускает пока вода не сдаётся, а потом вышвыривает меня, слабого, дрожащего, заново родившегося, на пахнущую лаком и деревом палубу. Отчаянно кашляя, я извергаю из себя море и вдыхаю такой же солёный воздух. Жжётся! Ставший непривычным, он будто наказывает меня за желание поддаться слабости.       Желание отказаться от него.       Отказаться от себя.       Ветер беснуется, отыгрываясь за моменты своего бессилия. Ветер стегает, ветер кричит, что у меня ещё впереди предназначение, а я пытаюсь собрать всю силу в непослушных, скользких от крови пальцах, чтобы не выронить Глаз Бога. Чтобы не выронить за борт сейчас, так глупо, когда держал весь путь от дворца!       Чтобы… Не потерять… Ещё раз. Последний шанс найти, вернуть… Так виноват… — Ну ты гер-р-рой, с такого обрыва прыгнуть! Ребята, у нас сегодня большой улов! Давайте выбьем из него море, пока не успел отрастить жабры!       И, кажется, в этот момент я теряю сознание. — Земля! — раздалось громом среди ясного неба. Я разогнул затекшую от поломоечной работы спину и приставил руку козырьком ко лбу. Что-то и правда маячило на горизонте. — Вижу землю, капитан! Мы приближаемся к Ли Юэ!       В ту же секунду изменившийся ветер донес до меня запах рыбы, кухни, толпы и готовящихся блюд. Запах города. Не Инадзумы, не родного… но не враждебного даже к чужеземцу.       Бэй Доу взлетела на мостик со своей безбашенной грацией. — Команда, приготовиться к разгрузке!       Голос властный, командный, как в тот раз, когда я услышал его впервые.       На груди, отражая солнце и переполнявшую, соскучившуюся по сражениям энергию, светится её Глаз Бога…       Тоже электро.       Горит, как месяц назад горел тот, что у меня за пазухой. А разгорится ли он вообще ещё раз?       Комок подкатил к горлу, и я запрокинул голову. Полно литься слезам. Вокруг достаточно солёной воды и без меня. Боль уйдёт. Ничто не вечно, придёт ветер перемен.       Хочу я этого или, пустивший несмелые корни на этом мятежном корабле, уже нет. Корни настолько глубоки, что я задумываюсь, как упросить капитана взять на борт ещё одного — пушистого — члена экипажа. От друга осталось слишком мало, чтобы я бросал все, что с ним связано. Надеюсь, Кошка там, где ты её оставил, не гуляет далеко сама по себе? Вспоминает ли она тебя так часто, как я? Или кошки совсем не имеют привязанностей?..       Если так, то, знаешь, я тоже хотел бы стать кошкой в следующей жизни. Быть человеком слишком больно. — Казуха, ты готов? — голос Бэй Доу был тих и внимателен. Как будто если скажу нет, она развернёт корабль и не пристанет к берегу, пока не буду. Я… очень ценю это. — Я обещала, что помогу тебе выполнить твою миссию. Так вот, завтра состоится турнир. Там будут самые сильнейшие, самые достойнейшие сразиться за Глаз Бога. И, по секрету, там будет кое-кто ещё совсем неожиданный, — бросив напоследок эту лукавую и пока непонятную фразу, она удалилась.       А я, глядя вслед её покачивающимся бёдрам, по привычке сжал забинтованными пальцами висящий на груди мёртвый Глаз Бога. Моё собственное сердце под ним вдруг забилось… так ощутимо. Я несмело улыбнулся. А ведь все-таки надеюсь. Надеюсь, что завтра найду того, кто сможет его пробудить. И тогда… Может, тогда я снова обрету друга.       Помнишь же, что ты мне обещал в своём письме? Так выполни обещание!       Сила моего желания обрела крылья ветра, уперлась твердолобой упрямостью в холщовую парусину. Корабль резко кинуло вперёд — он почти взлетел над волнами; чуть не посыпавшиеся за борт матросы заматерились, Бэй Доу погрозила мне кулаком. А я зажмурился и подставил лицо любимому ветру.       Ветер никогда не спит. Ветер ласкает весь мир, беспрерывно перемещаясь через кроны, через скалы, через море. Если ты есть, ветер тебя найдёт. А я… я просто буду следовать за ветром.       Если понадобится, я сам стану ветром.       Ведь воздух, который ты выдыхал, когда говорил… я все ещё могу его почувствовать.       Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь…       Подхваченный ветром, омытый грозой, с мечом, хоть босой, но вернусь я домой. А мой дом там, где ты.