«Томаш»

х х х

Любовь слепа - думает, что ее никто не видит.

Том не любит своё имя, но признаёт, что никакое другое ему подойти не может. Он слишком прост для изящного Уильям, не такой уж благородный ни по виду, ни по происхождению для Ричарда или Алистера. Отнюдь не сильный и брутальный для Пирса или Фергюса. Ничего общего с Андреа, Кензи и Юэном. Он ничем не выделяется. Копна светлых волос, вечно торчащих не так, как надо (особенно после стараний матушки его подстричь), невнятные каре-желтые глаза, россыпь бледных веснушек, которые почти никогда не наливаются цветом, тонкие руки-ноги, чахлая грудная клетка и извечная привычка жрать кожицу со своих обычных губ. Ни тонких, ни пухлых, ни четко очерченных, а просто. Средних размеров обычных губ. Вокруг них проклевывается жалкая поросль, которую даже щетиной трудно назвать, так что всё это сбривается каждое утро с особенным старанием. Когда Том лежит на спине, живот становится впадиной с узкой и короткой щёлкой пупка, а ребра можно если не пересчитать, то во всяком случае — срисовать с анатомической точностью. Никакие мясные пироги или картофельные запеканки тут не помогали, а все попытки «нарастить массу» заканчивались чем-то похожим на приступ астмы и желанием сдохнуть. Томас был генетическим дрыщем. Томас был просто Томасом. Как кот из мультика, Том Круз, Том Хиддлстон, Том Харди, Том Купер, Том Хэнкс, Том из бакалейной лавки, Том из табачной лавки, Том-бывший-одноклассник и Том-ещё-один-бывший-одногруппник, Том-тренер-по-плаванию и Том-вышибала-в-баре-напротив. Тысяча и один Том, из которых рано или поздно выстреливало что-то успешное, но далеко не из каждого. Из остальных выстрелить могла разве что сперма и чаще всего в кулак. Томасу казалось, что так называют ребёнка, когда ничего путного в голову не лезет. Скорее всего, так и было. Его матушка двадцать три года назад вряд ли была в том положении, чтобы задумчиво листать книгу имён и тщательно подбирать одно для своего первенца. Она листала газеты в поисках работы, так как отец Тома (которого звали Джейкоб — классика), решил выйти за молоком и сигаретами, чтобы не вернуться (тоже классика). Том свыкся со своим именем, но за все годы своего существования, так и не приучился отзываться на него с первого раза. Какой-то глубинный протест не давал ему повернуть голову, вскинуть её или остановиться, сколько не кричи. В детстве от этого было много бед, пока мама не поняла, что лучше всего Томас отзывается на «Бога ради!» и «Маленький сэр-засранец!». Из-за последнего Томаса даже успели подразнить с недельку в старшей группе детского сада. Больше он ничем там не запомнился. В данный момент Томас не отзывается на своё имя, пытаясь свести в книге учёта очередные цифры, сгорбившись над книжным прилавком. Честно говоря, он ни черта не смыслит в том, что пишет, но так как его босс Малькольм (ещё один удачный пример благородного имени) сейчас на аппарате искусственного дыхания в связи со своим возрастом и пристрастием к курению, ему приходится выкручиваться. Затертый бейджик утверждает, что его зовут Томас и никак иначе. На прилавок падает пухлая стопка книг в мягких обложках и только тогда Том вскидывает голову. И думает, что его нового покупателя зовут Тор и никак иначе. Томас так крепко вязнет в этой мысли, что мир вокруг теряет свои очертания, приглушает звуки и уводит его куда-то вглубь. Этого человека могут звать как угодно, потому что он сам будет красить собой любое имя. Неизвестному не идёт носить одежду, она будто бы его стесняет. Такие органично смотрятся в тренировочных залах, на доске для серфинга, в какой-нибудь шкуре и мехах, пробираясь через снежные ущелья. Густая, светлая борода, не сильно пышная и не сильно короткая, украшает волевой подбородок. Глаза, словно лёд, под которым скованы синие воды горного озера. Ресницы достаточно длинные, чтобы их заметить. Волосы светлее бороды на два тона, где-то так, небрежно стянутые в короткий хвостик. Было бы так интересно стянуть эту резинку, зато натянуть кое-какую другую и на совершенно другое место, чтобы… Воображение у Томаса было воспаленным из-за отсутствия личной жизни и амбиций в ней же. Так, во всяком случае, часто говорила Лора. Его единственная подруга, рыцарь с рыжими локонами и задорным характером. А ещё с греховным пристрастием к маковым булкам и к булкам женского рода в двух стратегически важных местах на теле прекрасного пола. Но сейчас не о Лоре, спасти она его всё равно не может. Неизвестный говорит. Говорит так чётко и старательно, будто бы считает, что перед ним дебил (по медицинскому признаку), либо же просто сам испытывает трудности с речевым аппаратом. Томас включается в жизнь с неловкой улыбкой. До той части мозга, что все же была сообразительнее, дошло — это акцент. И недостаток знания языка. Единственное, что получалось у этого Тора, так это «Томаш» с какой-то чопорной интонацией, которая совсем ему не шла. Томас же говорит, таким идёт топор, красная рубаха в клетку, пот… Чёрт. Том заставляет себя опустить взгляд на стопку книг. И всё становится яснее. Учебники ирландского не первой свежести для иностранцев, бог весть откуда взявшиеся в этой лавке. Томас поднимает глаза на покупателя и ляпает, вспоминая всю свою любовь к поздним американским шоу и marvel: — Эти книжки — дерьмо, mate. Они тебе не помогут. Он выслушивает ответ на своё заявление, понимая отдельные фразы и общий тон: легкая растерянность, обеспокоенность, что-то про то, что на ютубе мало ирландских блогеров. Куда важнее другое — этот здоровяк трёт свою бородку, чешет её, затем продолжает скованно жестикулировать и пояснять свои беды. Томас никогда не думал, что будет желать быть чьими-то пальцами. И это удивительно, к слову. Вопреки своей комплекции, пальцы «Тора» не были короткими и невыразительными, как можно было бы ожидать. Нет. Крупные ладони, в меру длинные пальцы, с прямоугольной ногтевой пластиной. Томас ловит себя на том, что ищет на них кольцо, словно не теряющая надежды красавица позднего разлива за прилавком пивной. И да. Кольца он не находит, но разве это значит хоть что-то в современном мире? Томас улавливает риторический вопрос, тот раскатистым басом проходится по книжной лавке, хоть сказан был вроде бы под нос. «Так что может тут помочь?». — Я. Я помогу тебе. Томас улыбается. Он думает, что он явно изощренный самоубийца, иначе не ясно, на что он сам себя подписал. «Тор» улыбается. Так по-доброму и так по-светлому, как может только достаточно наивный малый. Он протягивает руку для рукопожатия, Томас отвечает на этот жест, мечтая, чтобы тот длился подольше. Ладонь «Тора» горячая и сухая, как песок в те редкие солнечные деньки, которые Томас успевал застать с матушкой в детстве. Та возила его «дышать воздухом» на песчаный пляж к тётушке Мардж недалеко от Лондондерри. И пиздец как далеко от родного Лимерика. — Бьёрн. Меня зовут Бьёрн. «Тор» похоронен. Томас проговаривает вслух «Бьёрн», это тягучие имя, словно вересковый мёд, прилипший к губам. Конечно же его зовут Бьёрн. Это имя ему подходит. Среда — день Одина. И теперь среда — любимый день Томаса. Он переворачивает табличку с «открыто» на «встретимся утром» за час до официального закрытия, чтобы закончить с делами, и что важнее — привести в порядок себя. В книге учёта и бухгалтерских сводок полная неразбериха, но Том откладывает это дело каждый раз всё дальше и дальше по спирали времени, надеясь, что когда-нибудь справится со всем в один присест. Просто сейчас не до этого. Он борется с волосами, смотря на них с праведным гневом в маленькое, замызганное зеркало туалета, переодевается из зеленой футболки в черную рубашку, которая должна подчеркивать его бледность. Томас считал, что так он выглядит более «фарфорно», но на деле — более убито. Он думает, будет ли уместным жест в виде гигиенической помады с легким розовым цветом или это сразу же повесит на него табличку «пидор». Но, кажется, в Норвегии, откуда Бьёрн прибыл в их далеко не самый продвинутый Лимерик, с толерантностью получше. И не только на словах. Томас смотрит на себя внимательно и даже придирчиво. Задаётся вопросом, какого хрена он творит и на что вообще надеется, но говорит себе — даже если из этого ничего не выйдет, а из этого точно ничего не выйдет, когда ещё он сможет посидеть в баре с таким-то мужиком? Какова вероятность? А? Томас не силён в математике, но тут и не надо быть Эйнштейном, чтобы понять, что она близится к нулю. Черт, кажется, Эйнштейн был не математиком, а физиком. Один хрен. Том улыбается себе в зеркале, проверяя, насколько дебильно при этом выглядит. Десять из десяти. Редкий случай, по его мнению, когда ямочки не делают тебя милым, а скорее провоцируют дать леща. Томас выходит из туалета книжной лавки, дёрнув цепочку выключателя и забыв гигиеническую помаду на краю раковины. Вы должны кое-что знать о Томасе. Единственной причиной, по которой его мать считала, что все-таки воспитала мужика, заключалась в его любви к хоккею. Но был нюанс, известный лишь самому Томасу и другим членам закрытого форума любителей хоккея с кодовым названием «Шайба в воротах». Томасу нравился хоккей, кто спорит. Он болел за Канаду, Швецию, родную Ирландию (чисто из патриотических соображений и любви к зеленому цвету), знал по именам тех, кто нравился больше всего и клепал выразительные гифки с примечательных игр. Но так же Томас плыл от мысли, что кто-то из тех, за кем он наблюдает с экрана, мог бы его поиметь. Прячась за ником CoolBear, он мог часами обсуждать стальные задницы, широкие спины, бычьи шеи, сплетни и пристрастия игроков и по двести раз пересматривать видео с тренировок в тренажерных залах. Он даже «дружил» с парочкой таких же отбитых, как и он сам, и они любили фантазировать в текстовых сообщениях о том, как бы это могло случиться. Чего Томас точно не знал, так это того факта, что спортивный комитет Ирландии решил взять курс на поднятие престижа спорта в стране и начать с самых запущенных сфер. Куда входил и хоккей. Что и привело Бьёрна в его Лимерик. Средней затхлости город, где хоть население и в девяносто тысяч, но по ощущениям — деревня ещё та. Здесь было решено открыть ледяную арену, сдача работ была назначена на конец осени. И к этому времени Бьёрн должен был натаскать «спортивную массу» избранной для хоккейной миссии молодёжи и курировать здесь «школу на льду». Томас как раз переваривает эту информацию, пока пенистое и тёмное вливается в его желудок. Это какая-то очень тонкая, несмешная шутка вселенной. Бьёрн — профессиональный хоккеист, тренер, полный огня и амбиций, готовый строить с нуля в Лимерике хоккейную команду мечты. Его странный английский с попыткой походить на ирландский хотя бы сленговыми тупыми словечками, забирается в уши Томаса: — Таким образом убивают двух зубров… зайцев. Понимаешь? Развитие спорта и привлечение молодёжи. Молодняк, как у вас говорят, я знаю только с их слов, не очень интересуется спортом в таком ключе. Но нужно показать, что это на самом деле очень хорошо. Очень… м-м. Приятно? Очень… круто. Ты что думаешь о хоккее? Том глупо моргает. Так, словно он олень, на которого светит фарами фура, успевшая затормозить до летального исхода. Скандинавские боги испытывают его или сам Иисус издевается над ним за грехи. Томас практически в этом убеждён. Он улыбается и опускает взгляд, а затем поддаётся соблазну: — Мне очень нравятся «Белые медведи»… никогда не мог выговорить название правильно. Бьёрн улыбается так светло и так по-доброму, что хочется зажмуриться, как от щекотки. Томас понимает, что плывёт, а виноват в этом не Гиннесс. Бьёрн поднимает пинту и его низкий голос рокотом разливает по пабу гордое «Isbjørnene!». Прозвище команды Норвегии по хоккею. Бьёрн пьёт до конца. Томас поступает также. Ему хорошо и весело. Хоть он знает, что будет паршиво и тоскливо после. Каждая среда — драгоценна. Томас живёт от среды до среды, молится о средах, думает о средах, бесконечно издевается над волосами, губами и гардеробом. Впервые в жизни первым тащит Лору в торговый центр и добровольно торчит в примерочной. Владелец лавки, старик Малькольм, выходит из больницы, словно не за жизнь боролся, а на курорте был, выписывает ему люлей за документацию, урезает в наказание зарплату, но Томасу плевать, Томас занят другой жизнью. Её новой частью. В ней есть паб, есть пиво, есть Бьёрн и его чувство юмора, всклоченный ирландский, который Томас любовно расправляет до состояния кашемира, после чего кутается в него, заставляя Бьёрна выговаривать «ты хорошо выглядишь», «сегодня не такая гадкая погода, как была в прошлый раз» (он помнит, какой она была в прошлый раз, он помнит тот день!), «нашел хороших парней для защиты, ты должен прийти посмотреть», «в Лимерике не так плохо, как ты всегда говоришь, мне кажется, ты почему-то не знаешь свой же город, Томаш!», «давай возьмем ещё картошки и мяса, ты всегда выглядишь так, как будто не ешь». Томас хочет, чтобы эта жизнь вышла за рамки паба, но в то же время этого боится. Одно дело просто сидеть напротив Бьёрна часами, любоваться им, шутить и смеяться, или наоборот, вести серьезные разговоры о спорте, политике, мире и даже фолк-музыке (как оказалось, она нравится им обоим, а такое — редкость), другое дело… ходить рядом с Бьёрном по городу? Прятать руки поглубже в карманы, следить, чтобы ненароком не коснуться как-то не так, говорить себе, что это только кажется, будто бы Бьёрн идёт так, чтобы Томаса никто не задел. Всё это начинает происходить. Потому что отнекиваться долго Томас не может. Учитывая, как на самом деле всё внутри него хочет виться щенком за этим великаном. Сколько бы раз Томас не говорил себе, что у него нет ни одного шанса. Даже самого призрачного. На восьмую среду, когда за плечами не только литры пива, но и насыщенная переписка за два месяца, Томас греет пальцы о картонный стаканчик с ягодным чаем. Это так называется. Сладкое варенье заливают кипятком и выставляют ценник. Бьёрн берёт себе обычный, черный чай, сыплет туда два стикера сахара. Мешает деревянной палочкой. Они берут это «в дорогу», чтобы дойти до ледовой арены, где идут внутренние отделочные работы. Бьёрн хочет показать свой кабинет. А Томас хочет узнать то, о чем спрашивать неприлично. Он решается, отпив кисло-сладкую жижу, и смотрит в неё, а не на норвежца: — У тебя в Тромсё кто-то остался? Бьёрн продолжает плавно мешать чай. Томас давно заметил, что мелкие действия требуют от этого здоровяка сверхусилий. Мир кажется ему довольно хрупким, а сам он — слишком для него сильный, поэтому получаются «неловкие катастрофы». Как-то так он это объяснял, когда очень сосредоточенно открывал пачку фруктового драже им на двоих. «Обычно всё разлетается». Томас почему-то представил, что Бьёрну будет очень легко разорвать на нём рубашку, при таком-то раскладе. И вместо конфеток разлетятся пуговицы. И весь Томас тоже. Разлетится к чёртовой матери. Он зажевал тогда целую горсть драже, вызвав удивленный смешок Бьёрна. Сейчас тот заканчивает мешать, не опрокинув стакан — маленькая победа. Он улыбается, смотря на Томаса. И говорит: — Ну да. Мама и сестра. Томас сжевывает губу и кивает, больше не пытаясь копнуть глубже. Его устраивает ничего не знать. В этот день они делают селфи на фоне катка. Бьёрн подписывает его «мой дорогой ирландский друг Томас». Том сохраняет это фото и ставит на заставку. Затем меняет на осенний лес. А потом снова ставит на локскрин. Хотя бы до утра. Совершенно очевидно, что и как могло привлекать Томаса в Бьёрне. Но что могло бы привлечь такого, как Бьёрн, в Томасе? Даже если прикинуть, несмело и стыдно, что тому могут нравиться мужчины. Томас прекрасно знал, как выглядит. И ему не казалось, что это может заинтересовать хоть кого-то. По крайней мере в опыте его жизни в графе «личное» стояло прочерк, а это уже о чем-то да говорит. По этой причине Томас старался привлекать своей лучшей частью — мозгом. Каждый раз, когда Бьёрн издавал глубокомысленное мычание, удивленное «ойё!» и искреннее «ты такой умный, Томаш» — он улыбался так довольно, что щеки болели. В один из таких разов, Бьёрн посмотрел на него как-то иначе. Не так, как всегда. Улыбаясь в ответ, он склонил голову набок, затем протянул руку и, осторожно и коротко, дёрнул его за прядь светлых волос. А затем предложил покататься на коньках, опробовать, так сказать, лёд, «на который ещё не ступала нога человека». В этот момент Томас замялся, отворачиваясь. То, что он любил хоккей, вовсе не значило, что он умеет кататься на коньках. Это открытие поразило Бьёрна. Так сильно, что тот потащил Томаса шнуроваться, причитая на норвежском только ему известные то ли ругательства, то ли просто, возгласы неверенья. Итог — Томас упал на Бьёрна. Итог итога — Бьёрн поцеловал Томаса. Сам. Первый. Итог итога итога — Томас попытался сбежать, но сделать это на льду, когда твой оппонент опытный хоккеист, а ты словно Бэмби двух часов от роду, идея плохая. Томас грохнулся ещё раз, но в этот раз встретился со льдом во всей красе. Бьёрну пришлось сначала оттащить его по льду, а затем понести на руках в свой кабинет. Там была аптечка, которая помогла бы при разодранном о лёд колене. Но когда Бьёрн усадил Томаса на стол, тот явно что-то для себя решил. Бьёрн пришел к выводу, что Томас боится ласки в просторных помещениях. Ведь после этого раза, они зажимались во всех каморках, переулках и туалетах пабов, в какие только могли втиснуться вдвоём. Но над этим можно поработать. Начать Бьёрн планировал со своей квартиры. Томас никогда не любил своё имя. Но впервые стал на него отзываться, наслаждаться звучанием и желать слышать как можно чаще. Но есть нюанс — имя должен произносить только один человек. Который чаще всего превращал его из «Томас» в «Томаш». А самого Тома из «обычного» в чертовски счастливого. Потому что оказалось, что его постоянно звали не те люди.