resurrected

      Закинув ногу на ногу и сидя на диване в своей квартире, Чуя грызёт фильтр тлеющей сигареты, перелистывая страницы старой, пожелтевшей газеты. Её читать даже как-то увлекательно, и Чуя, нехотя опустив её на колени, сжимает двумя пальцами сигарету, выпуская дым, уносящийся в потолок, а другой рукой тянется к кружке наполненной кофе, стоящей на маленьком стеклянном столике. Чуя морщится от вкуса, а потом, облизав свои губы, затягивается снова. На улице уже рассвет, который виднеется за окном, Накахара дёргает носком своей лакированной туфли и переворачивает страницу газеты. В коридоре слышится мелодия, доносящаяся с его телефона.       Ему звонят.       Чуя откладывает газету на стол, тушит окурок в пепельнице, делает последний глоток кофе и уходит в коридор, стуча подошвой туфель, и поднимает трубку.       — Да, Мори-сан, я уже выезжаю, — произносит он на автомате, доставая плащ со шкафа и накидывая его на свои плечи. Нет времени на лишние разговорчики, это не в его стиле.       — Отлично, Чуя-кун, — слышится на том конце. — Сегодня будет побольше работы… Пять новых трупов ожидают тебя в камерах.       Чуя с серьёзным лицом хватает с полки ключи от машины и пожимает плечами.       — Ну, отлично.

***

      Пока Чуя шёл по парковке, зажимая между пальцев новую тлеющую сигарету и хмуро оглядывая дворников, которые приветливо ему кивали, в голове его было до одури пусто.       В свои двадцать семь лет он не считает, что достиг особого успеха в своей жизни. Он не считает, что работа с трупами является его успехом вовсе. Отец его поддерживает, мол, любая работа — нормальная, хорошая, а мать чуть ли не плачет, потому что переживает за его психическое здоровье, трясётся каждый раз от его рассказов. Накахара её постоянно успокаивает, мол, всё же нормально, не первый год он там работает и не ребёнок он совсем. А его отец тащит им бутылку вина, предлагает сыну отвлечься от мыслей о работе. Чуя не возражает насчёт алкоголя, но совсем не знает как им сказать, что мыслей у него в голове нет вовсе. Там пусто, разве что мозг в черепной коробке лежит, но, вот, мыслей там никаких нет. Наверное, никогда их там и не было.       Чуя работает, всё делая на автомате, он изучил всё наизусть. Отвечает всем тоже автоматически, ответы у него будто отрепетированы, он не проронит ни единого лишнего слова. Лицо его всегда серьёзное и, как почти все говорят, «стальное». Накахара не улыбнётся, не посмотрит в чью-то сторону. Работает он здесь с восемнадцати лет, а то есть уже целых девять лет он имеет дело с трупами.       Началось всё с того, что поступив в медицинский университет, Чуя сдружился с преподавателем по анатомии. Этот Мори Огай владеет целой больницей, моргом, да ещё и успевает вести лекции по анатомии, пусть и не всегда это у него получается. Ну, в смысле, вести их. Чуя восхищен им в какой-то степени.       Помнится ему, он впервые ступил на порог этого места. Чуя не скрывает, его тогда рвало до потери сознания. Ему было плохо, он весь бледнел, боялся подойти к телам ближе, чем на метр. Да что уж тут, даже на пять. Огай тогда лишь улыбнувшись коротко, качал головой.       «Издеваешься над собой, Чуя-кун», — говорил ему мужчина, когда парень пришёл в морг снова.       Но Накахара этих слов не помнит совсем.       Чуя Накахара не думал, что застрянет здесь так надолго.       Собирается ли он менять работу? Нет. Не собирается. Он привык к этой обстановке. Привычно чувствовать этот запах, видеть всё это, чувствовать своими руками, скрытыми в перчатках.       Но Чуя не уверен, что ему это всё нравится.       Это просто привычка.       Для Чуи — работа в морге это просто привычка.       И, уже выкидывая бычок в мусорку, на пороге его встречает тот самый Мори Огай.       — Чуя-кун, пойдём, объясню, — проговаривает он, рукой подзывая парня к себе. Чуя кивает, снимает плащ, убирает его в шкаф. Оба идут к морозильным камерам, и Чуя мысленно читает имена на табличках.       — Всего-то пять?       — Чуя-кун, работы аж до вечера у тебя сегодня будет, — проговаривает Мори, а потом вздыхает. — Если не ночи…       С твоим-то темпом…       Чуя пожимает плечами.       Мори объясняет, что есть двое умерших от рака, третий умер от инсульта, четвёртый от цирроза печени, а пятый — неизвестно от чего.       Чуя, вопросительно изогнув бровь, лишь надевает белый халат и медицинскую маску на лицо.       — В смысле, неизвестно?       Огай пожимает плечами, что-то делая в компьютере и параллельно записывая на бумажку.       — Невозможно было определить. Вроде как самоубийство, а вроде как… убийство? — Мори смотрит на Чую огромными глазами, сожалеющими, заставляя рыжего поёжиться и отвернуться. — Жаль его, совсем молодой был… В любом случае, — он встаёт с кресла. — Сегодня скучно тебе точно не будет, к тебе ещё придут скоро, — Мори уже собирается уйти, как слышит от Чуи:       — Трупы придут?       Мори смеётся.       — Да нет. Не трупы.

***

      Чуя делает пометки на листке, записывает всё в компьютер и печатает всю информацию о смерти. Накахара осматривает пустым взглядом недокойку, на которой лежит труп женщины. С ней парень уже управился, поэтому складывает бумаги в папку и оставляет на тумбе у стола. Туда бы ещё четыре такие же папки, и Чуя спокойно может ехать домой. Усталый взгляд голубых глаз осматривает стол, Чуя достаёт новую бумагу, чтобы делать заметки о втором трупе.       Эта женщина умерла от рака молочной железы. И, если честно, Чуе жаль эту женщину, ей было всего-то тридцать девять лет. Парень зависает на секунду — интересно, каково это умирать, когда жизнь расцветает? Чуе не раз говорили, что до тридцати пяти — ещё так, ветер в голове, а вот потом самый сок, самый разгар! Накахара всегда лишь плечами пожимает, что на это отвечать — не знает. И он таким словам не верит. Ему двадцать семь — у него никакого ветра в голове нет. Разве что сквозняк, не дающий нормально мыслить.       Женщина эта сейчас выглядит некрасиво. Худая, кожа да кости, без волос, ведь прошла не одну химиотерапию, пережила не одну операцию. Напрасно. Чуя усмехается, ну, он ещё никогда не видел красивого трупа… Такие вообще существуют?       Качнув головой, он тянет женщину обратно в морозильную камеру, закрывает и достаёт второй труп. Ещё одна женщина. И она тоже умерла от рака.       Чуя возвращается с ней на рабочее место, хмыкает, готовя всё нужное для работы, меняет перчатки и начинает осматривать тело. Он делает заметки, знакомится с её профилем — умерла от рака лёгких, который спровоцировало курение. Чуя кивает сам себе, справляется с ней за, примерно, полчаса и, распечатав очередной документ, кладёт вторую папку на комод.       Чуя смотрит на часы — почти без двадцати десять. И думается ему, что до вечера ему тут сидеть не обязательно, он вполне может управиться до двух часов дня, если не раньше.       Сидя склонившись над бумагами, Чуя слышит шаги, не придавая этому особого значения, хотя нужно было бы. Чуя не отрывается от документов, рассматривая каждый иероглиф. Чиркает на своей бумаге важные моменты, задумчиво пялится в монитор, а потом поднимает глаза, когда дверь к нему открывается.       — Доброе утро, Накахара-сан! — в один голос произносят парни, на что Чуя лишь кивает, снова опуская взгляд в бумаги.       Два парня, уж больно похожие друг на друга, стоят и смотрят на погрязшего в работе Чую. Блондин с неровной чёлкой, кажется, его зовут Ацуши — не впервые он сюда заглядывает — уже было открывает рот, чтоб сказать, зачем они пришли, как брюнет перебивает его:       — Мы за глазами.       Чуя поднимает взгляд на них и смотрит вопросительно. Блондин застывает, поворачиваясь к одногруппнику и смотрит на него, не понимая.       — В банках, — дополняет высокий брюнет, на что его друг лишь закатывает глаза, отворачиваясь.       Чуя ещё минуту смотрит на двух студентов, думая тупой он или они, потом смотрит в экран компьютера, а потом он кивает, поняв, что им нужно.       — Те что в формалине?       Оба закивали.       Чуя ведёт их в другое помещение, открывает дверь, позволяя взглянуть на банки с формалином, в которых лежали разные конечности. Трое осматривают мозг на самой верхней полке, а вот ниже и почка есть. Накахара иногда пугается этой науке, ну, что есть.       — Мори-сан разберётся потом с этим сам? — спрашивает Чуя, закрывая помещение.       — Да, вроде как… — пожимает плечами блондин.       — Хорошо, — пожимает плечами Чуя и, остановившись на пороге в «кабинет», он повернулся к студентам. — Ещё что-то?       — Нет, Накахара-сан, — помотал головой блондин. — Спасибо вам, хорошего дня! До свидания!       — Удачи, парни, — и Чуя, кивнув, скрылся за дверью.

***

      Муторная работа, пусть и привычная до жути.       Чуя отходит от стола, схватив три папки с комода. Три часа дня. Накахара не думал, что это так затянется. Чуя раскладывает папки по именам, снимает маску с лица, выкидывая её, уходит на улицу к автомату с едой, который стоит возле самого дерева, по левой стороне. Выглядит так, будто находится далеко, но на самом деле идти к нему недолго. Чуя проходит мимо дворника, который всегда с ним приветлив. Он ему кивает, но вот Чуя не обращает на него внимания. Чуя ни на кого не обращает внимания. Накахара, встав у автомата, покупает маленький персиковый сок и, втыкая трубочку в него, пьёт. Идя назад, этот дворник снова ему кивает.       — Давайте мусор сюда, всё равно убирать…       Чуя качает головой.       — Нет, не нужно.       Дворник удивляется:       — Ох, вы заговорили! — и улыбается. — Какая разница, выбросите вы мусор там или здесь. Выносить, в любом случае, мне, — пожал плечами мужчина.       Чуе стало не по себе, но он не поёжился. Не скривился, не дёрнулся.       — Если вам так будет легче, то пожалуйста, — пожав плечами и отдав пустую упаковку сока, сказал Чуя. — Хорошего дня.       Дворник ему кивнул.       — Хорошей работы, спасатель.       Чуя завис, заходя в здание.       Какой он спасатель, если он работает с теми, кого в прямом смысле, спасти не смогли?       Чувствуя во рту сладкий вкус после выпитого сока, Чуя видит за столом сидящую рыжеволосую женщину. Она одета в чёрный костюм, и волосы её собраны в хвост, вот что что, а одевалась она всегда со вкусом.       — Привет, Чуя, — улыбается медрегистратор, помахав ему.       — Здравствуй, Коё, — кивает Чуя. — Решила приехать?       Озаки кивает.       — Не совсем удобно работать дома, но я здесь всего лишь до четырёх побуду. А ты, я смотрю, всё так же без помощи? И почему?       Накахара пожимает плечами.       — Мне удобнее работать самому. Да и никто не устраивается сюда, так что, — он, пожав плечами, открывает дверь, чтобы вернуться на своё рабочее место. — На самом деле, я был бы рад помощникам, — тихо пробормотав это, Чуя хлопает дверью, скрываясь за ней. А Коё лишь грустным взглядом его провожает, опуская голову.       «Мне просто так работать будет легче».

Намного легче.

      Помнится ей, что с самого начала никто не хотел сюда устраиваться и здесь работать. Никого не притягивала такая работа, да и не притягивает до сих пор. Кто презирает, кто боится, кому противно. Она — давняя знакомая Мори Огая, и в один день она осталась просто без ничего и со слезами на глазах поехала к другу просить помощи. Ей было всего двадцать лет, Огаю — двадцать семь. И она работает тут уже целых девятнадцать лет. Но из-за атмосферы, которая её пугает и по сей день, она работает на дому, регистрируя смерти и записывая новые поступления трупов.       Этим же может заниматься и Чуя, в этом ничего тяжелого нет. Он здесь проделывает работу за всех: он осматривает, делает вскрытия, прячет в морозильных камерах, бальзамирует, моет, чистит, убирается в помещении и прочее. Только не он выясняет, от чего люди умерли. Хотя, бывает, этим занимается и он, но это очень редкие случаи. И не он делает анализы. Мори платит ему, конечно, прилично, Чуя ни на что не жалуется. Чуя и не поменял бы работу.       Она просто вошла для него в привычку.       Но если Чуя сразу бы сюда не пошёл, вероятно, никогда бы здесь и не появился.       Этот морг называют неполноценным, но он является одним из лучших.       И Чуе Накахаре с этого просто напросто смешно.       Накахара вытаскивает четвёртое тело, привычно осматривая мертвеца. Оглядывая тело воскового цвета, он слышит какой-то стук, будто стучат специально, но он не придаёт этому особого значения. Мало ли там стучит Коё, а может быть это с улицы слышно — всего бывает. Парень не зацикливается на этом, уезжая на место работы. Он готовит бумагу, пишет и морщится, осматривая лицо.       Чуя считает, что трупы ужасны.       И Чуя не любит свою работу.

***

      Выкинув перчатки, Чуя стирает пот со лба салфеткой, кидая папку на комод. Он зажимает в пальцах листок с заметками, остался последний труп. Чуя кидает взгляд на время — уже почти шесть вечера.       — Какого чёрта так долго это происходит, — не понимает парень, вздыхая. — Я это в самом деле делаю около получаса, — и он включает профиль последнего клиента на компьютере.       Может быть, у него просто сбился счёт во времени. Чуя запутан. Каждый день проходит обычно, быстро, как вода сквозь пальцы. Парню бы самому понять, что с ним происходит.       Узнать бы, что за чертовщина с ним происходит.       Он ничего не понимает.       И это тоже, для него вошло в привычку.       Ничего не знать, не понимать. Не думать. Всё привычно.       В дверь мягко стучат. Чуя резко поднимает взгляд, видя заглядывающую к нему Коё.       — Я задержалась чутка, — она улыбается. — Чуя, ты голоден?       Он опускает тяжёлый взгляд в стол.       — Я поем дома, спасибо, — кивает он.       Его попросту вырвет, если он поест здесь.       — Хорошо, тогда я уезжаю, — говорит она. — Пока, Чуя. До встречи.       — Хорошего вечера.       Дверь, скрипнув слегка, закрывается.       И если бы не скрип, Чуя бы услышал умоляющий, резко обрывающийся стук.       Накахара поднимает глаза на монитор, осматривая записи. Его телефон начинает звонить, заставляя Чую поморщиться.       Входящий от Мори.       — Да, Мори-сан, я уже почти закончил…       — Чуя-кун, это радует, — отвечают ему сразу же после выпаленной на автомате фразы. — Что-то можешь сказать насчёт Дазая Осаму? — и его голос звучит грустно.       — Все мои догадки сводятся к тому, что это была передозировка снотворным, — кивает Чуя непонятно кому. Его поясница ноет, но он не обращает на это никакого внимания, окунувшись в работу с головой. — Он пока в камере, я ещё не доставал его. Делаю догадки с имеющейся информации. Вскрытие покажет с точностью, думаю, — и Чуя дёргается, потому что ему показалось что кто-то приглушённо болезненно завопил. Его взгляд начал бегать по помещению.       Парень подумал, что это у Мори и не придал этому особого значения.       — Хорошо, интересно… — ответил Мори, после короткой паузы. — Привези мне о нём отчёт, хорошо? Не оставляй там.       Чуя кивает.       — Хорошо.       — Кладу трубку.       Чуя отложил телефон на стол. Нацепил новые перчатки, маску и поплёлся к камерам хранения, вытаскивая последнее развлечение на этот вечер. Парень удивился, когда понял что голова его лежит повёрнута в бок, а не ровно. Накахара вскинул брови, поворачивая её. Может, забыли вернуть её в нормальное положение? Чуя пожал плечами, увозя Дазая Осаму на место работы. Парень удивился, когда узнал, что они одногодки. Парень ни разу не задумывался о самоубийстве, но вот о смерти — много раз. И теперь ему интересно — почему он решил умереть? Каково это, умирать? Рыжий задумчиво отошёл к полкам, доставая скальпели и прочие инструменты, протирая их антисептиком. Сложив их на поднос, он повернулся к мертвецу, с целью осмотреть лицо.       Вот только голова снова была повёрнута в сторону, а рот его открыт, будто бы он пытался ухватить себе немного воздуха.       Такое ощущение, что мертвецу снится кошмар, заставляющий дёргаться в стороны.       — Какого хуя, — проговорил парень, без толики вопросительной интонации, вскидывая брови снова. Чуя захлопнул ему рот, да так, что послышался хруст и вернул голову на место, осматривая лицо.       Оно не выглядело мёртвым для Чуи. Кожа не была отвратительного воскового цвета, губы и щёки не были до жути бледными. Накахара дотронулся пальцами к коже. Холодная, но в то же время тёплая, что заставило Чую округлить глаза. Рыжий опустил взгляд к шее — виднеются шрамы на ней и, похоже, от тугой верёвки. Его явно никто не пытался убить, потому что если бы хотели — Дазай Осаму был уже давно мёртв и лежал со вскрытым горлом где-нибудь в канаве.       Чуя отворачивается и подходит к столу, чиркая на бумажке слова: «попытки самоубийста» и «самоповреждения». А под ними ещё и «шея». Парень отворачивается от стола, вроде не замечая никаких изменений: голова лежит ровно, рот закрыт.       — Ну, слава господу, — выдохнул Чуя, продолжая осматривать тело.       На левом плече красовалась татуировка смерти с косой. Но смерть эта изображена здесь не так, как все привыкли её представлять: это не скелет в чёрном одеянии. Здесь стоит женщина, одетая в длинное, но порванное платье. Волосы средней длины, вроде как светлые, на голове у неё терновой венец вперемешку с розами, взгляд глубокий, а улыбка однобокая, не то дерзкая, не то дразнящая. Одна рука покоится на её широком бедре, игриво сжимая платье, а другая намертво вцепилась в косу. Чуя оценивающе хмыкает, кажется, это очень даже в стиле этого человека. Накахара замечает на предплечье раны от тушения сигарет, жуткие шрамы от лезвий. Заодно проверив и второе предплечье, он видит, что оно абсолютно такое же израненное, только там ещё красуется надпись, искаженная кривым курсивом: «уходя на тот свет, не забудь выключить этот». Чуя улыбнулся. Наверное, хочет себе что-то похожее. Может, где-то на ключице или ребре…       Отойдя к столу, он ставит запятую после слова «шея» и пишет дальше «предплечья, запястья». Потом думает, что можно было обойтись одним словом: «руки».       Вернувшись назад, он отмечает, что на груди у того есть странные покраснения, Чуя наклоняется осматривая их под светом лампы.       — Засосы?! — выкрикнул Чуя, отстранившись, удивлённо. Это совсем на него не похоже, чтобы сам Чуя закричал от шока! — Твою мать! — голубые глаза стрельнули в совершенно бесстыдное лицо. Оно не выглядит мёртвым. Оно выглядит удовлетворённым хорошим, крепким сном. — Блядун. Натрахался, а потом решил сдохнуть! Я хуею с этого мира, — Чуя покачал головой, замечая на животе такие же покраснения, которые уходили под резинку белья, скрываясь там.       Весело, однако.       На ногах были царапины, но Чуя не мог это определить как самоповреждение. Скорее всего, поцарапался об что-то, но никак не сделал это сам, это было не специально.       С осмотром закончено, Чуя отворачивается к скальпелям протирает их снова и подходит к столу, недовольно вздыхая. Он снимает перчатки и маску, выкидывая их в мусорку.       Чуя сам на них тратится, поэтому может позволить себе менять их хоть каждую секунду.       Но дело здесь вот в чём: ему приспичило в туалет и спасибо на том, что не надолго.       Обычно, в фильмах ужасов с этого начинаются проблемы, ведь так?

***

      За окнами уже темнеет и Чуя без понятия сколько сейчас времени. Парень моет руки, топает обратно к себе, замечая, что на улице ещё работает дворник. Чуя открывает дверь, заходит, подходит к столу, вытаскивая новую пару перчаток, маску. Чуя прокашливается, записывает в компьютер свои заметки и выпрямившись, наблюдает такую картину, которая заставила его вжаться в стену: труп Осаму сидит и пялится сонным взглядом на скальпель в своих руках. Чуя округляет глаза, а рот его падает в прямом смысле, что аж больно становится и слышится хруст. У Чуи немой крик. Руки трясутся, на лбу появляется испарина. Холодный пот на спине заставляет липнуть одежду к ней и прилипать к стене сильнее. Накахара стоит так ещё, пока на него не поднимает голову Дазай Осаму, сонно осматривая парня.       — О… — он морщится, хватая себя за висок одной рукой, а второй сжимая скальпель.       «Позвонить Мори?», — мысленно кричал Чуя. — «Что мне нужно сделать в такой ситуации?!».

Оставаться спокойным?!

      — Какого хуя! — крикнул Чуя, заставляя Осаму поморщится от резкого звука и чуть не проткнуть себе глаз скальпелем, потому что поднял вторую руку. — Положи! Н-на место!       Дазай слушается, и скальпель падает на этот недостол-недокойку с противнейшим звоном, который заставляет Чую испугаться сильнее, а Дазая болезненно и громко застонать.       — Ты живой, — не понятно для самого себя, не то спрашивает, не то констатирует факт Чуя. — Твою, блять, мать…       Голубоглазый истерично бегает взглядом по помещению. Или окно открывай, или дверь: но тут уже ничего не поможет!       Дазай кашляет. Громко, долго, а потом слезящимися глазами осматривает Чую и зевает.       — Рыжее создание, — ужасно хрипящим голосом произносит тот. — Я-то замёрз.       Накахара поражено округляет глаза.       — Ну охуеть?! — он подходит к человеку, хватая того за лицо и крутя его в стороны, едва не сворачивая бедную шею. — Лежа в холодильнике ты не жаловался! — Чуя, еле отходя от шока, отпускает его, нащупывая пульс. Ну да. Жив, твою мать! Рыжий хватает скальпель, кидая его на небольшой поднос. — Я же тебя вскрывать хотел!       — Сука-а, — он прячет лицо в ладонях, бормоча. — Блять, нахуя я проснулся, — он помутневшим взглядом смотрит в стену. — Умер бы!       — Охуеть?! — вскрикивает Накахара, отходя назад. — Ты совсем ебанулся?!       Дазай обнимает себя за плечи, трясясь от холода.       — Холодно, — в доказательство этого, у Осаму начинают стучать зубы друг о друга. — А моя одежда? Она здесь?       Чуя, который в панике ищет свой телефон, который лежал прямо у него под носом, лихорадочно кивает, не совсем соображая.       — О…       — Мори-сан?! — задыхаясь кричит в трубку Чуя, срывая маску, когда трубку поднимают. — Мори-сан, вы можете приехать?! — он часто дышит, не понимая, как оставаться спокойным в этой ситуации. — Мори-сан, пожалуйста!       Мужчина кидает быстрое и обеспокоенное «сейчас буду», а у Чуи, кажется, слёзы текут по щекам.       Но это не так.       — Ты! — он смотрит на слезшего с этой железной херни Дазая. — Лежи на одном месте! Куда ты собрался, мать твою?!       Шатен моргает медленно.       — Да одеться…       — Я принесу, сиди, не рыпайся! — автоматически выпаливает Накахара.       — Так тебе же страшно… — Осаму хлопает ресницами, потирая свои предплечья.       Чуя, весь трясясь, уходит, а потом, вскрикнув из-за скрипнувшей двери, быстро прибегает обратно, кидая в него пакет с одеждой, на который приклеена бумажка с его именем. Одежда вываливается из мешка, а Чуя прячется за монитором, скручиваясь на кресле.       — Заебись… — произносит Осаму, надевая рубашку, а потом свитер наверх. Натягивает брюки, носки. — Тут и кроссовки есть! Нихуя себе! — Осаму сидит и радостно улыбается, наконец-то одевшись. — А кстати, — он смотрит задумчиво на Чую. — Как это, не жаловался? Я же там стучал и кричал, — Осаму наклоняет голову в бок, на что рыжий лишь прячет лицо в ладонях. — Ты не слышал?       — Я не обращал внимания! У меня будто каждый день трупы оживают! — истерично кричит парень.       — Я отключился, — задумчиво проговорил Дазай, приложив указательный палец к губам и опустив взгляд.       Чуе кажется, что он ебнулся.       Не Осаму. Сам Чуя.       Хотя и Осаму, блять, тоже.       — А, рыжик? — шатен смотрит своими светло-карими глазами на потерявшегося в себе Чую. — У тебя есть что поесть? — и увидев, что парень смотрит на него как на больного, удивляется. — Нет? Как это…       Дверь открывается, а Чуя громко вскрикивает, вжимаясь в стул. Осаму ёжится слегка.       — О… Здравствуйте? — кивает Дазай.       Мори смотрит на шатена округлив глаза, а Чуя и в правду начинает рыдать от испуга. Огай закрывает дверь и, продолжая пробывать в шоке, идёт к Накахаре не отрывая в взгляда от воскресшего.       — Чуя-кун, всё в порядке, — пытается успокоить его мужчина, хотя понимает, что ничего тут не в порядке. Он гладит его по плечу, но напрасно. — Чуя-кун, не бойся…       Накахара лишь хлопает мокрыми ресницами. Стыд охватывает его с головой, ненависть к себе прогрессирует, а голубые глаза встречаются со светло-карими.       — Чуя-кун, — проговаривает Осаму, словно пробуя его имя. — Я же не зомби, — и улыбается.       Чуя смотрит на него со стальным выражением лица. Мори тоже оборачивается на Дазая, а тот лишь пожимает плечами.       — Может, у вас есть что поесть? — невинно интересуется парень.       — Это шутка?       Вопросом на вопрос.       Осаму смотрит с таким выражением лица, будто шестерёнки в его голове крутятся слишком быстро. Моторчик прогорел! Сломался!       — В смысле, — он смотрит на Огая странным взглядом. — Ну… так-то есть хочется, знаете ли…       Вы тоже лежите в холодильнике весь день? Такова ваша рутина?       Или это какой-то кинк?       — Это пиздец, — выдыхает Накахара, найдя в столе шоколадный батончик. Он кидает его в Осаму и попадает прямо в нос. — Это просто пиздец!       — Действительно… — бормочет он, потирая ушибленный нос и смотря на мужчин.

***

      — То есть, после… — Огай смотрит на Дазая, который держит свой подбородок с серьёзным лицом. — кхм, бурной ночи?..       — Да, очень страстной и бурной ночи! — кивает парень.       — …Ваша спутница не захотела с вами совершить двойное самоубийство? — переспрашивает Мори, получая утвердительный кивок. Твёрдый, утвердительный кивок. — И вы, от горя, напились снотворного, желая закончить этот позор?       — Этот ебучий позор, да, — кивает Осаму.       Ручка в пальцах Огая едва ли не ломается пополам.       Чуя, которого Мори напоил успокоительным, до этого убирающийся на рабочем месте, подошёл к нему с всё ещё не спрятанным скальпелем.       — Мы тут в шутки не шутим, если что, — поднеся скальпель к чужой шее, говорит рыжий, шумно сглатывая. Его рука несильно трясётся, а глаза стеклянные и до сих пор испуганные. — Объясняйся нормально, блядский ты Иисус.       Дазай заворожённо смотрит на чужие огненные волосы, желая зарыться в них рукой.       — Ох, ангел! Я не против умереть от твоей руки, — кивает Дазай, а потом вздыхает, смотря на офигевающего Мори. Чуя так и держит скальпель, а Дазай, всё-таки серьёзно продолжает: — На самом деле, всё было так, но напился я снотворного не из-за позора, а из-за того, что не мог уснуть. А так как у меня в жизни это не первая попытка самоубийства, я выпил всю банку. Ну, знаете, может, всё-таки, получится, — неловко улыбнувшись, Осаму чешет затылок, а Чуя убирает скальпель, отходя от них и бормоча под нос что-то на подобии «живучая ты тварь».       — Почему ты так легко об этом говоришь?       Осаму задумывается. Всего лишь на секунду.       — Я просто свободная личность, — пожимает он плечами.       — …Понятно, — кивает Мори.

***

Пять лет спустя.

      Как ни странно, после того случая с воскресшим трупом, в морге появилась жизнь.       Ну и звучание, конечно…       Накахара, правда, боялся каждого шороха, каждого стука и резкого звука. И носит он теперь с собой успокоительное. Ну, знаете, на всякий случай.       — Накахара-а-сааан! — кричит беловолосый санитар.

— Нэко… Нико… Николай?

      — Да? — отвлёкшись от работы, парень поворачивается на голос, видя, что младший едет на него прямо с чёртовым трупом. — Твою мать!!! — он отпрыгивает в сторону, выпуская из рук блокнот, слушая дикий смех резко остановившегося Николая. Ручка в пальцах сжимается до их побеления, а в голубых глазах горит огонь из злости.       Сбоку стоящий брюнет — Фёдор — лишь апатично осматривает свои ногти.       — Успокоились! — рявкнул Чуя. — Шутки на заводах шутит будете, а тут…       — Вообще-то, там не шутят, — тихо говорит Фёдор, поворачиваясь к ним.       Накахара моргает часто, а потом стучит кулаком по столу так, что тот чуть ли не разлетается в щепки.       — Я сказал — работать.       Санитары, молча приготовив место работы, ретируются от Чуи в другое помещение.

***

      А вот, кстати, и о воскресшем трупе.       Дазай заходит к Чуе спустя несколько минут и сразу же ему улыбается, когда замечает взгляд голубых глаз на себе.       — Мори-сан сказал, что сегодня будет зарплата, — подходит он к нему ближе и треплет за волосы. — И сказал, что ты получишь премию.       Чуя пожимает плечами. Что ж, это обычное дело. Чему радоваться? Деньгам, еде, вине или работе?       — А мы???       Оба парня оборачиваются — там стоят два санитара. Фёдор бьёт Николая по затылку, мол, замолчи, а тот лишь потирает ушибленное место и улыбается невинно, хватаясь за руку брюнета. Та белеет и неслышно хрустит. Дазай прокашливается, пожимая плечами.       — Понятно… — грустновато говорит блондин. Фёдор снова бьёт того по затылку и старший стреляет в него хмурым взглядом. Николай выше него на несколько сантиметров, выглядит намного больше Достоевского, но всегда получает от него, как говорится, на орехи. — Дос-кун, прекрати!       Оба парня снова скрываются в другом помещении, а Чуя, вздохнув, натягивает на руки перчатки, предварительно оставив ручку с блокнотом на столе. Смотрит на улыбающегося Дазая и вопросительно хмурит брови:       — Ты хотел что-то сказать?       Дазай прячет руки за спиной и продолжает улыбаться, наклоняя голову набок.       — Хотел поздравить с днём воскрешения! — просиял он, выравниваясь и смотря Накахаре в глаза.       Рыжий безэмоционально посмотрел на шатена, а потом, уже хотев замахнуться, прошипел:       — Если ты сейчас же не пойдёшь работать, воскресить тебя уже не получиться никогда.       Осаму засмеялся посылая воздушный поцелуй напарнику.       — …Ты не думаешь, что Накахара-сан очень злой сегодня? — прошептал Николай, выглядывая из-за дверного проёма.       Фёдор пожал плечами.       — Я думаю, что пора закрыть рот и приняться за работу, парни, — как гром среди ясного неба раздался голос Чуи.       И кто они такие, чтобы ослушаться?