больно

почти всё время, что серёжа находится в месте своего заключения, ему больно. глаза красные, как стеклянной крошкой посыпанные, противно жгёт. плечи, птицей исцарапанные, фантомной болью обжигает. мучительно. его трясёт, ему не хватает воздуха, паника скребёт лёгкие, а чумной доктор, вцепившись в предплечья, верещит о том, что они скоро выберутся, щурится, в глаза смотрит пристально слишком, и разумовский, как бы ни хотел, взгляд отвести не может. удав и кролик, карикатурно. как же. сука. страшно. сил не остаётся абсолютно никаких, умоляю, дайте успокоительного, прошу, пожалуйста, желательно летальную дозу пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. тревога бьётся о стенки черепа, полузадушенно хрипя, ещё немного и он опять сорвётся на рыдания. а рубинштейн, сволочь, глядит сквозь решётку так зантересованно, так довольно. мерзко, мерзость эта жижей чёрной сейчас из горла и глаз полезет и затопит тут всё. вы-во-ра-чи-ва-ет. и слов больше нет и мыслей в голове тоже никаких. хочется чтобы всё это прекратилось. а вот каким образом – уже абсолютно всё равно. лучше бы убили. на очередном сеансе рубинштейн опять доводит его до истерики. птица, кажется, ему грозиться вырвать хребет, но серёжа, уже вытолкнут на задворки сознания, разобрать его слов не может. да и надо ли? наедине птица уже даже не говорит ничего, просто смотрит насмешливо и до противного покровительственно. янтарь глаз гипнотизирует. тихую ярость в них серёжа не принимает но понять, кажется, может. где-то в районе сердца начинает скрестись нечеловеческая обида. он же. как лучше всегда хотел. ведь правда? ему же самому помощь нужна. ему же самому больно осознание того, что сейчас, в ситуации полной безнадёги и одиночества, птица уже не кажется такой уж хуёвой компанией ощущается так же, как упавшая на голову наковальня. дышать опять тяжело. ярость в глазах чумного доктора огненная, волосы опаляет, но вокруг холодно настолько, что неосознанно к огню этому тянешься. серёжа ненавидит себя за это. он же всё ещё преступник, всё ещё мразь и убийца, сволочь, и не имеет право на обиду. не имеет же? птица от смеха начинает задыхаться. — не пытайся себя обманывать, это выглядит жалко. хочется только, чтобы этот ад прекратился, чтобы душу на части рвать перестало, хочется забытья и заглушения боли. руль ему сережа теперь передаёт вполне осознанно. он слишком устал, чтобы винить себя за это. чёрные перья укрывают. тепло. тихо. но ненадолго. голова после электрошоковой терапии болит нещадно, виски будто раскалённым прутом прокололи и мозг выжгли. может быть именно поэтому серёжа потихоньку перестаёт птицы бояться, а может быть потому, что избитый в очередной раз, он на полу своей камеры палаты тихонько воет, и никто на помощь приходить не собирается. может потому, что слёзы разъедают лицо до боли, а вытереть он их не может, руки связаны, а волосы по коже бьются и делают только хуже, он смотрит на свой ночной кошмар с надеждой. к сожалению, он всё ещё хочет жить, пусть и клянёт себя за это. может именно потому, что разумовскому невыносимо и бесконечно больно, однажды, когда птица протягивает ему руку, он хватается за неё. и проснувшись на холодном полу, не замечая рядом с собой своё отражение, чувствует, что по венам течёт янтарный, чувствует, что всё-таки принимает ту ярость в глазах чумного доктора, которую он когда-то уже смог понять. им ему действительно пора выбираться отсюда