SPb — Strasbourg

Гром ждал звонков от Сережи слишком сильно — с тем же рвением он ждал разве что завершения экспертиз — да и то лишь в первые годы работы. Но теперь каждый вечером его сердце невольно начинало биться быстрее, когда на экране смартфона вспыхивала фотография Разумовского. — А ты знал, что Страсбург называют городом Рождества? — голос Сережи разрывает унылую тишину кабинета, — а сегодня как раз… — Ты же знаешь, я не верю во все это. — В этот опиум для народа, можешь называть все своими словами. Я тоже, но… здесь так красиво. — В Питере сейчас тоже ничего, — хмыкает Игорь; к него никогда не получалось говорить о том, что тревожно скребется в грудной клетке, и отзывчиво тянется к Разумовскому. Не так он воспитан. Мужчина не должен показывать эмоций — а Гром уже, наверное, и рад бы, но не выходит. Раз за разом он злится — на Разумовского, на себя, такого сухого, не умеющего любить. — Тебе стоит отдохнуть, ты же просидишь там до утра, если тебя вовремя не остановить. — Ну, какой есть. — Извини. Мне стоило остаться… — Разумовский слишком чуткий — видя раздраженного Игоря, он будто гаснет. — Или мне поехать с тобой, да, говорили об этом уже раз десять. — Извини, — повторяет Сережа еще тише, и Гром уже чувствует себя сволочью последней, — я так соскучился. Знаю, я не имею права так тебе говорить, но это… — Может, включишь трансляцию? — Давай. По крайней мере, Разумовского удалось отвлечь от бесконечно тревожного самокопания; кто еще кроме него смог бы уговорить Игоря Грома сменить свою несгораемую Нокию на новенький смартфон… не отрываясь от крутящегося колесика загрузки видео, Гром шарит по столу в поисках наушников — хотя почти все коллеги уже разошлись по домам, лишнего внимания к себе привлекать не хочется… Но все мысли — об очередном глухаре, и промозглой питерской зиме, и ужасном кофе из автомата — отходят на второй план, когда на экране наконец появляется Сережа. Взволнованный, но все равно радостно машет Грому в камеру, и тот, не замечая, что творит, вдруг тянется пригладить вихры на макушке — сам того не замечая. — Чего без шапки? — начинает Гром с самого важно. Мокрые хлопья снега кружатся в воздухе, будто мягкие перышки из вспоротой перины, и оседают у Сережи на плечах, лице, на волосах… — Здесь тепло, я тут уже неделю, а снег только вот сегодня пошел. — Где это ты? — Гром отчетливо слышит стук копыт и звон бубенцов, как в детстве, тогда мама тоже водила его в праздники в сквер возле их районного Дома Культуры, где можно было прокатиться на болезненного вида пони, отморозить задницу на ледяной горке и насобирать много-много разноцветной фольги из хлопушек и шутих. — Это карета, — с улыбкой поясняет Разумовский, — не смог удержаться; правда, еще я хотел прокатиться на карусели, — он машет рукой в сторону яркого пятна света, — но это как-то слишком. Он будто очутился в детской книжке, да не простой — заграничной, из Чехословакии — например, в Щелкунчике. Потому что насколько хватает камеры, вокруг — разноцветные палатки и шатры, и в них — чего только нет, пряники и леденцы, яблоки в карамели, и, конечно же, елочные грушки… Кругом люди — тоже яркие и шумные, наверное, такие же туристы, как и Разумовский, жаждущие заполучить кусочек настоящей рождественской сказки в мозаику воспоминаний. Елки, кажется, на каждом шагу, высокие и низкие, живые и из причудливых материалов, вроде металла или стекла; и украшены, как только можно себе представить. Но все это — чудесное, искрящееся европейской чистотой и благополучием — Гром едва способен заметить, потому что от Разумовского не так-то просто отвести взгляд. — Что там такое происходит, кто-то поджег город? — не может он удержаться от шутки, и Сережа сдержано фыркает в ответ: — Это ярмарка, Игорь! Настоящая рождественская ярмарка, сладости, елки, Санты, — загнивающий запад, как бы сказал твой Федор Иванович, думает Гром, — я был в магазине елочных игрушек. Представляешь… — он все еще пытается держать себя в руках, но, когда они смотрят друг на друга, вдруг сбивается. Что-то в нем звонко надламывается, и все, что может Сережа — только улыбаться. Так глупо и обезоруживающе искренне… И Гром знает, он выглядит не чуть не лучше. Он почти чувствует снежинки на своих щеках, запах горячей карамели и пороха фейерверков, и только кивает, потому что тоже не может перестать улыбаться. Сережа спрыгивает со ступеньки кареты и идет по шумной ярмарочной улице. Они словно шагают, рука об руку, по каменной мостовой; Сережа, насколько хватает его роста и размаха рук, пытается показывать происходящее вокруг, но Гром может смотреть только на него; когда Сережа чем-то увлечен, он чудесным образом преображается, как будто светится изнутри. Неожиданно остро ему захотелось быть сейчас оказаться в этом Самом Страсбурге — Гром не помнит даже, Франция это или Германия, от острой необходимости бросить работу, бесконечную ответственность, которую он привык наваливать на себя, когда надо и не надо, напрочь отшибает мозги… — Посмотри, вон там… Впереди, в самом центре сияющего огнями безумия высится огромная, метров в тридцать, живая елка — Сережа задирает голову, ахает, как ребенок; ее торжественное величие завораживает; на тяжелых хвойных лапах — великанские шары и бусы, и вереницы гирлянд, змеями оплетающие ее от земли до самой макушки. Звенят рождественские гимны, хор сплетается с его мыслями и уносит Игоря далеко-далеко от его кабинета — туда, где он стоял бы, согревая руки Сережи, который вечно мерзнет и забывает надеть перчатки — в своих ладонях, и тоже глазел бы, открыв рот, на эту новогоднюю мечту. И был бы самым счастливым человеком в этом городе Рождества. — Так красиво… — Красиво. Видеосвязь то и дело тормозит, картинка сыплется и звук отстает, но это не важно… он выхватывает момент, когда Сережа порывисто вытирает щеки — снег ли это или слезы, Гром не знает, но если бы он был сейчас там, обнял бы Разумовского прямо посреди площади, припал его холодным губам, хотя бы на несколько секунд, украдкой — а потом еще и еще, обмениваясь теплым паром зимнего дыхания и нежностями. — Я бы хотел подарить тебе праздник, — признается Разумовским таким тоном, будто раскрывает страшный секрет, — но даже не знаю, что тебе понравится. Накупил разного… а теперь не знаю даже. А сейчас подумал… все это не важно, потому что я не могу без тебя. Без тебя, — горячо повторяет он, — все не так. Понимаешь, когда ты далеко, все это просто не имеет смысла. Вокруг так чудесно… замечательно. Но внутри… Игорь… Он так просто говорит об этом, а у Грома слова застревают в горле, он пьян и оглушен… Сережа должен вернуться к Новому году — что такое две недели порознь, пустяк; но Гром и представить не мог, что будет так скучать. В шаге от того, чтобы попросить его вернуться — скорее, как можно скорее, ближайшим рейсом — он шарит глазами по экрану в поисках спасения, и находит его в виде карусели за спиной Сережи, которая как раз начала замедляется, выпуская смеющуюся гудящую толпу. — Хочешь прокатиться? — отчаянно, неуместно; Сережа кивает, улыбается — все еще грустно. Гром знает, какие слова он ждал — но как быть, если так сложно? Доставшаяся Сереже свободная лошадка — глянцево-черная, с золотой гривой и красной уздечкой. — Никогда не катался на таком, — признается Разумовский, свободной рукой вцепившись в витую ручку. Музыка затихает, и начинается с начала, и карусель продолжает свой ход по кругу. Сережу покачивает вверх-вниз, но он не смотрит по сторонам — на очаровательные, как игрушечные, соседние лошадки, не слушает нежную шкатулочную трель, просто смотрит на Игоря; ему машет девушка с соседнего белого единорога, и Разумовский неловко кивает ей в ответ — секунда — глубже зарывается подбородком в шарф. — Сережа… — все еще еле шевеля предательски сухим языком, зовет его Игорь, — ты развлекайся, я не хочу мешать, мы потом еще… — Нет-нет-нет! Ты что, не понял ничего? Конечно понял. Как обычно, без лишних слов — они часто наедине молчат, каждый — в своих дела и мыслях, но порой это и не нужно. — Наверное, я просто очень соскучился, — признается Сережа, поднося телефон ближе к лицу, моргает часто-часто, едва сдерживая слезы; не выходит, — это все яркий свет… и снег, — оправдывается он, шмыгая носом, но Игорь и не думает его ругать. Он так сильно понимает, что именно Сережа имеет ввиду, что в груди становится тесно; хочется почувствовать его тепло… С болезненной нежностью Гром вглядывается в сережины покрасневшие щеки, и капельки растаявшего снега на волосах, и огромный шарф, — его, Грома, который он сам обернул вокруг его шеи перед отъездом. Его чудесный Сережа, сам как будто вышедший из волшебной рождественской сказки, такой… его, родной, самый любимый, безумно хочется прижат его, уткнуться носом в шею, и пахнет он сейчас, должно быть, восхитительно, смолой от елок и талым снегом, холодом и кожей… Какое-то время они молчат — но это нормально; это уютное молчание, которое у Игоря получается только с Сережей. — Тебе нужно согреться. Выпить чего-нибудь горячего. Сережа подчиняется — в таких делах Игорь для него авторитет — еще бы, сам он может забыть не то, что завтрак или шапку — голову в метро может оставить, с невольной, зашкаливающей нежностью припоминает Гром собственное ворчание и смех Разумовского. Когда он заходит в кафе — на самом краю площади, где в глубь города начинают тянуться жилые улицы, Гром будто сам попадает с зимнего морозца в такое желанное, пахнущее кофе и свежей выпечкой, тепло, и щеки, пальцы тут же начинают зудеть приятной болью, и мгновенно становится не тепло, а жарко. Сережа стягивает капюшон, отряхивается — на короткий миг он кладет телефон на стол, но Игорю не нужно видеть — он знает, как Разумовский поправляет волосы. — Что там? — подает голос Гром, когда приносят заказ. Сережа переключает камеру — так, чтобы было видно высокий бокал с шапкой взбитых сливок и большой кусок пирога. Гром вспоминает, что сам ел в последний раз черт знает когда, невольно вздыхает: — Ягодный? — Да, а как ты… — Ешь уже. Гром не узнает себя, внутри разливается сладкое тепло — но не то, к которому он привык. Не такое, как случается после того же пирога, съеденного по окончанию голодной смены, не как от алкоголя… А главное, Гром вовсе не собирался запоминать, что если Разумовский и ест пироги, то только с вишней или яблоками, попрощавшись со всеми прочими после нескольких лет студенческого гастрита. Сережа возвращает ракурс на место, пододвигает бокал ближе. Красиво — даже простой горячий шоколад оформлен как чертово произведение искусства, все, как на новогодних открытках — тут тебе и посыпка, и трубочка, и карамельная палочка в красно-белую полоску. За нее-то Сережа и берется первым дело, осторожно вытаски вает — так, чтобы ни капли не попало на белую скатерть — господи боже что он такое делает — и облизывает, неспеша, но естественно, собирает кончиком языка сливочную пену. — Смерти моей хочешь? — вспыхивает Гром, потому что тело реагирует на выходку Сережи слишком уж прямолинейно, отзываясь там, внизу, пронзительно и горячо. — Извини, — Сережа подносит гарнитуру наушников к губам, шепчет, — ты… один? У меня есть идея, но не знаю, понравится ли тебе. — Ты говоришь так часто, — Гром еще пытается выровнять дыхание — прийти в себя, и не пасть настолько низко — а ведь было бы так хорошо, так просто запустить руку в штаны, и снять напряжение, которое лишь росло и не собиралось униматься. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня и думал… обо мне. Глупо, да? Сережа волнуется, кусает губы, будто они на первом свидании, с трудом подбирает нужные слова, но в его волнении Игорь находит особое очарование. — Я и так смотрю на тебя. — Игорь, я так по тебе соскучился, что… мм, это так неловко, — он понижает голос, хотя едва ли кто-то в переполненном зале французского кафе разберет его лепетания на русском, — я думал о тебе, когда трогал себя этой ночью. Я так хотел, чтобы ты был рядом… со мной. Почему ты молчишь? Что-то не так? — Нет. Я тоже… думал о тебе. — Если ты один, можешь сделать это сейчас, для меня? — Прямо сейчас? — Боюсь, потом у меня не хватит смелости. А я сейчас… я как будто не я, понимаешь, — он расплывается в улыбке, но смущение берет свое; отводит взгляд. Разумовский сидит спиной к залу, поэтому опять позволяет себе небольшую вольность — скользит кончиком языка от конца леденца к ручке, прихватывает губами место изгиба. И смотрит — не в камеру, а в самую душу Игоря, прожигает. — Я бы хотел сделать для тебя так же, — боже, да это самое откровенное, что Сережа говорил ему за полгода отношений. Делал — разное, но Разумовский днем и Разумовский ночью — две большие разницы. Но Грому, похоже, в этот день перепало маленькое личное чудо. — Тебе нравится? — Сережа слушает его тяжелое дыхание, прикрыв глаза. — Да… да. Тогда, ободренный, он расстегивает куртку и сдвигает шарф ниже — так, чтобы Игорь мог видеть следы, которые сам оставил на шее Разумовского — пусть и уже отцветающие, едва заметные в теплом свете кафе. Сережа проводит пальцем от скулы — ниже, ведет медленно — так, как это нравится делать Игорю в моменты близости. А тот, как загипнотизированный, забывает о приличиях и рамках, сжимает себя сквозь одежду в отчаянной попытке унять жгущее его изнутри желание, пока Сережа, как назло, делает несколько жадных глотков из бокала. Шоколад хорош — тем более, что Сережа любит все такое сладкое и изысканное, но наверняка обжигается — иначе с чего такая сладкая мука на его лице? Губы, и без того влажные, соблазнительно блестящие, и наверняка сладкие от карамели, теперь восхитительно испачканы белым. Сережа не сразу это замечает — или дает Игорю насладиться своим распутным видом — и медленно облизывается. Кончик языка дразняще мелькает между губами; сливки с подбородка он стирает большим пальцем, который тут же тянет в рот. Совсем как когда Гром не сдерживается, и разрешается ему на лицо — да, тогда у Сережи такой же милый, чуть растерянный вид. Гром тяжело дышит, с каждой секундой чувствуя, как его разрядка приближается, подобно горной лавине, бедра мелко дрожат, и он задыхается, не в силах противостоять этому убийственному порыву. По телу расползается обжигающая волна, недавно топившая нежность выливается страстью — острой и голодной, и все происходит слишком быстро, так, что у него едва ли искры из глаз не сыплются. Удовольствие рассекает сознание Грома на две части, одна — послушно катится вслед, потакая блаженству тела, а вторая отчаянно скулит, и хочет чувствовать рядом, кожей чувствовать Сережу — потому что ему одному, без него — все не так, скука, суррогат. — Люблю тебя. Так не к месту — спонтанно, после неловкого недовирта, но Грому хочется повторять снова и снова, он елва очнулся, и теперь не может оторваться от Разумовского — такого же встрепанного и раскрасневшегося, еле слышно всхлипывающего; он сидит, склонив подбородок на грудь, и прикрывая лоб и глаза рукой. — Я тоже, Игорь, я тоже, — еле слышно… он всегда был чувствителен до похвалы и ласки, с невольной мстительной радостью думается Игорю. Со стороны могло показаться, что ему нехорошо, но Сережу терзает лихорадка другого толка. — Сережа, — окликает его Игорь и ждет, пока Сережа не поднимет на него ошалелый взгляд, — Сережа, не здесь, слышишь, — он стирается говорить как можно мягче. — Да. — Ты придешь в номер. И наберешь меня. — Да… здесь недалеко… дождешься меня? — Захвати палочку, она может пригодиться, — выдает Гром, не в силах признать свое собственное маленькое поражение — он, конечно, расскажет Сереже, как «не дождался» его после такого чувственного представления, но это при встрече… А пока что он нажимает на отбой, не дожидаясь, когда пришедший в себя Сережа начнет рассыпаться в извинениях за свою выходку. Все равно он позвонит, и тогда наступит черед Игоря говорить ему очень волнующие вещи.