Молодой Мастер

      Господин у Ким Рок Су знатный, богат да слыт репутацией ублюдка, позорящего остатки семейной чести, которую и так никто не бережёт, и отброса общества, в котором любые исключения, каким он являлся, не следующие нереалистичным требованиям, которые никто на самом деле соблюсти не мог, лишь притвориться, порицались и, буквально, исключались.       Его господин, может, и ненавистен за «ужасный характер» и свою невинную привычку напиваться до забытья, но он-то знал, что его не любят за кристальную честность, правду, не прикрытую вуалью, за то, что не умеет лепить фарфоровые маски — умеет лучше всех вместе взятых, но делает это слишком точно и правдоподобно, чтобы кто-то распознал, — и плести серебряные нити интриг — искусен был настолько, что и не подозревал никто, что их обвели вокруг пальца, и ложь они распознают по не менее лживым критериям, созданным им же. Все были вовлечены в его почти детскую игру, правила которой взрослым не понять, лишь ребёнок непорочный и чистый мог хотя бы заметить её существование. Все участвовали в сложнейших махинациях, сыгранных на по природе человеческой глупости и фальшивом чувстве осведомленности, придающем уверенность своими ярлыками, за которыми и масок, старательно людьми вылепленных, не видно.       Его господин слегка эгоистичный, хотя ничего не имеет, пытаясь так защитить крупицы себя, что общество от страха из груди с мясом вырывает, капризный, словно ребёнок, которого он скрывал за стенами, так и не сумев вырастить, и жаждующий любви, хотя много уже терял и знал, что непременно обожжется, словно мотылёк, тянущийся на свет, и Ким Рок Су горд, что тот не стал похожим на него, отбросившим последнюю надежду и желание, потому как он сам жил лишь ради господина, потеряв остальные смыслы ещё где-то на холодном потресканном кафеле, залитом в упоении алкоголем, и мертвенно холодных надгробиях.       Его господин редко смеётся, да и тогда неумело и глупо, похоже на хрип иссохшей души, наконец, нашедшей каплю счастья, чтобы протянуть до следующей. Давит вежливые источенные улыбки, ложь плетя узором багровым пред людьми, зовущими себя близкими, но на деле такими далёкими, взглядом пустым и ледяным опаляя, прожигая дырки в попытках стереть чужое существование, сдавшись смотреть в холодную гладь зеркала.       «Молодой Мастер Кейл» — такое пустое обращение, через зияющие дыры, выжженые доверием и честностью сквозь трещины в маске, сочащееся, текущее водопадом бессмыслицы и бреда.       «Входи» — не менее лживо и пусто отзывается господин, хотя впускать нежеланного гостя не хочет, но тот смиренно заходит, прекрасно его мысли и желания понимая и игнорируя.       Его ноздри щекочет стойкий запах перегара и крови, он видит тёмное стекло бутылок, бесчисленных, все углы затыкавших стройными рядами жмущихся друг к другу солдат, и одинокую фигуру, возвышающуюся на фоне окна, на фоне тёмного ночного неба с яркими звездами и острым месяцем — остатком бывшего величия и памяти искаженной до неузнаваемости и забытой — луны.       «Чего тебе?» — лениво тянет Кейл, поворачивая голову в сторону вошедшего, его отросшие волны алых волос раскачиваются следом. Ким Рок Су молчит — слова излишни — и подходит ближе, смерив взглядом не фальшиво-обеспокоенным или незнакомо-упрекающим, а тихим и ничего определённого не выражавшим, понимай, говорящим, как сам желаешь.       И господин понимает, замолкает на бесконечное мгновение и взгляд поднимает на миндальные глаза, на его похожие, но по-другому: его красноватым оттенком вина и крови блещут да тоскливо-взрослые не по годам, под страданиями состарившиеся и пустые, а чужие — просто карие, но недостаточно, словно в них не хватало изюминки, недостаточно полноценные или живые, чтобы не спутать с искусственной куклой в руках опытного кукловода, коей он уже стал, подчиняясь воле своих же ниток, невидимых и едва ощутимых, но болью коробивших при нераспознавания знаков малейших, и старые от возраста и плотно набивающих года смертей, что тот уже не чувствовал боли, в красном свете господина плескавшейся.       Они две изломанные души, нашедшие друг друга, но разные, потому не склеятся в одну цельную на двоих даже без вмешательства судьбы суровой и разлуки. Зато душа у каждого была своя, с недостатками и индивидуальным уродством, никем более в этом — и другом — мире не приобретенная по цене столь высокой.       Его господин любит встречать рассвет. Ждёт пред окном, заливая глотками холодной дорогой — но в их маленьком мирке на двоих ничто материальное цены и смысла не имеет — жидкости самого себя, потопляя в отчаянии и забытье. И глаза его огоньком недостающим загораются, когда алые полосы да золото тягуче по небу разливаются, мир пробуждая. Только первые люди из своих ветхих, но уютных домов выходят, потоком заполняя узкие улочки, он отходит от окна в тень, прячась в страхе, что его, настоящего, оголенного и слабого, за фальшью найдут при свете.       Его господин выжидает ночи, когда последний солнечный лучик растворяется в темноте, чтобы под её покровом слиться с творящимся беспределом. Он выходит словно на охоту в бары и пропивает всю ночь, чтобы забыть противный, липкий страх, по позвоночнику ползущий вверх мучительно медленно, как само существование, чтобы не было так мерзко от собственных мыслей и прогнившего себя.       Он, совсем ещё ребёнок, утопает в литрах кровавой жидкости, интересно поблескивающей в серебряном свете луны и звёзд, обыкновенно его не достигавших, словно обходя стороной того, кто сам выбрал тернистый путь. Он по нему не идёт, выворачивая неудачное решение в свою сторону, противясь судьбе, как выворачивает его наизнанку от этих прогнивших существ, зовущих себя «людьми». Ждёт у входа, время скрашивая наличием под боком верной собачки, нет, скорее, хищника, умного и скрытого, тактичного интригана и гениального стратега, научившего — за что искренне брагодарен — его всему, в числе том и скрытию настоящего себя от очей нежеланных, пристально любую слабость выслеживающих взглядом, да вот только жертва слишком плоха, чтобы за искусственной отвратностью, в которую она сама почти уже верит, увидеть истинные страхи и неудачи.       Потому он был недосягаем для простых тварей, озабоченных мирскими проблемами, отягощяющими, притягивающими к земле, не давая взлететь выше к небу, оставив заботы. Потому его избегали все, кроме единственного спутника ночи, идущего со смертью за руку, — Кейл давно слеп, потому все его чувства обострились и распознали едва ощутимый плотный запах, знакомый когда-то давно, кажется, в прошлой жизни, когда он ещё был счастлив, — что показал ему эту дорогу, заросшую, потому как никто по ней не ходил. Сопровождающий во тьме зовёт его, используя те же звуки для выражения абсолютно других чувств, не скрывая за льстивыми словами человеческой алчности, будто он и не был человеком вовсе.       «Кто ты?» — наконец, решает сложить мысли в звуки, ранее мучавшие его, крутясь на кончике языка, Кейл. Он сидит на широком мраморном подоконнике, холодом напоминающим о том, что жив, и, несмотря на то, что ничего не видит, даже не оборачивается от пейзажа окна, старательно рассматривая далёкие худые деревца, сбросившие ненужную мишуру отмерших листьев-украшений, но ещё не нарядившихся в ещё более экстравагантные белые, сейчас было единственное время года, открывавшее неказистую правду за вычурной ложью, — осень.       «Молодой Мастер Кейл, разве это имеет значение?» — спрашивает существо, которое и человеком не назовёшь, слишком пустой, оболочка, не наполненная грехами, но и чувствами тоже, отчужденный и другой, непохожий, странный, но никак не плохой. Ему с ним хорошо, как ни с кем другим. Это слабое чувство кратковременной эйфории есть сильнейший наркотик, медленный яд, потихоньку разрушающий тело, освобождая крупицы души, выявляя, даруя им свободу в поиске нового, забыв всю боль, чтобы вновь её испытать как в первый раз.       «И правда» — Кейл усмехается, соглашаясь, и смотрит в глаза пустые, жизнь из которых годами, излишними, за оболочкой пустой прятавшимися, выжжена. Верно, не имеет.