Your serene step

Этой ночью, забыв взять зонты, мы шли хоронить твою белую кошку. Свет фонарей прятался у нас под ногами, тёрся призрачным кругом о замёрзшие пальцы, сжимавшие картонную коробку. Обувь тонула в мутных лужах, лес шептал дождём. Вечером кошка спала на моих коленях, устало тыкалась носом в ладонь и едва слышно урчала, пока ты несколько тревожно улыбался и гладил мои растрёпанные волосы. Ночью она совсем не могла подняться, — слабые лапы не держали худенькое тельце, — и под твои взволнованно-печальные взгляды я подносил её к миске тёплого молока, но наше маленькое белое чудо отказывалось есть и лишь жалобно плакало на своём языке. Утром, пропитанном хрустом стекла и смятом влагой, свернувшись калачиком подле твоих ног, она перестала дышать. Утонув в растворе холода и беззвучных рыданий, мы сидели на полу, склонив головы над мёртвым животным. В открытом переломе твоих объятий, от которых не веяло теплом, я был словно мышь в мышеловке, — задыхался, захлёбывался, судорожно глотал воздух, разводя на языке кровь прикушенной щеки. Всё сознание — в волдырях, и, хоть я не мог перестать, лить слёзы было так до ужаса странно. Я помнил точно, что год назад, погибая в дождливом ноябре, уже выплакал свой цвет глаз, и теперь они были лишь двумя лужицами молока, — но только холодного и кислого, не того вкусного, которое пила наша кошка, — вытекавшего сквозь склеру. Так откуда ещё бралась влага на ве́ках тоски и печали? Когда расплавилось солнце, как смирна, и разбил голову скорбный закат, ты сказал, весь прозрачный во вздохах дрожавшей свечи, что неплохо бы всё, что было, наконец уже позабыть. Я увидел твой лёгкий шаг; он увёл тебя сквозь двери к дождю, оставив у меня на руках, во рту, в волосах родной запах и цвет. Было больно и жутко, но я досчитал до пяти и всё, что горчило на нёбе, проглотил, чтобы успеть найти, пока не исчез твой образ в мокром дыхании ночи, в шкафу картонный маленький гроб, — в нём ты как-то принёс блестящий звон шаров для рождественской ёлки. Укрывая холодной простынкой пушистый комочек в последнем его приюте, я смотрел, как грустное небо тянуло невидимые руки к окну, заляпанному и мутному, и думал, что на этом стекле уже никогда не заиграет свет. Под облаками с мякотью тёмного разлива, сквозь мавзолей малахитового леса мы шли, оставляя за горизонтом крикливых птиц и наш дом. Ароматом свежих полей дышали твои волосы, пока воздух, смрадный и тошнотворный, уплотняясь, меня душил. Вода стекленела в лужах, ветер становился ломким, холодным, тонким, как твои запястья. Твоя восковая рука крепко держала моё плечо, но я не мог нащупать её, сколько бы ни пытался. Иногда мне казалось, что изнутри светилась призрачная поверхность твоей фарфоровой кожи, но пытаясь присмотреться, я лишь окунал глаза в вязкий туман. Я хотел услышать от тебя хоть слово, — журчанье студёной воды в изящной беззвучной вязи, — но порой не мог в полуночной тьме найти хотя бы твой взгляд. Я старался тебя не расстроить, кусал губы в кровь и молчал, кормил напускное спокойствие немыми терзаниями, сгорая в тысячный раз внутри от разрухи, которую ты оставил. Пытался делать, как ты учил и всё контролировал: и чувства, и дыхание, и пульс, и каждую мысль, что в голову забиралась. Но сегодня получалось на редкость паршиво. За зелёным краем травы, меж продрогших корней в мои ладони впились занозы от рукоятки лопаты. Жаль, ты не можешь мне помочь, — мои пальцы уже покрыли мозоли и глаза размокли, как глина. Я вообще всегда был мягок, словно пластилин, и мир комкал и изгибал меня, как ему хотелось: однажды, он взял руку, державшую твоё тепло, и оторвал в раз. Каково это, лежать здесь, как лежат на каменных плитах сторожевые львы, и охранять покой склонившихся в бессловесной борьбе ветвей? В пустой каморке своего тела я осознавал свою тоску и отрицал её безутешной молитвой, боль выливая в сюр. В мятежности лживых вод меня ничего не грело, в кромешной темноте плёнкой на лице оседала столь желанная, но обманчивая мечта, и пока на влажной кромке радужки я пытался ночами высмотреть тянувшуюся к щеке родную руку, моя печаль просыпалась голодной и просила крови. В эпицентре сражения иллюзии с горем я стоял забытым ребёнком, не испившим всласть счастья нежности. Я закрыл глаза и откинулся назад, спиной встречая мокрую кору. Я хотел бы ещё раз увидеть тебя и ослепнуть, чтобы ты оказался последним видением, застывшим в моих зрачках, но передо мной был лишь камень плиты, под которым ты мирно спал. До костей пробирая, жгла и кусала голая мёртвая правда. По моей земле разметался ледяной вой, разбились звёзды и осколками засыпали мне грудь, как тончайшие иглы, как секундные удары тока, пронзая крупицами вечной стужи. Скажи, там, где сейчас ты, надеюсь, не так бесконечно холодно?