Червовая десятка

Замороженными пальцами В отсутствии горячей воды Заторможенными мыслями В отсутствии, конечно, тебя Земфира - Бесконечность

Рука Джетта, лежащая поперек груди Эдварда, ощущается тяжелой. Они спят в одной постели, мирно и невинно деля ложе. Без похоти, без задних мыслей они охраняют сны друг друга, хотя бы потому, что Эдвард и не может спокойно спать. И мысли у обоих тяжелые. Каждый раз, когда Генри уходил в поход, они благословляли его: Эдвард пытался делать это как брат и как наследник на престол, отбрасывая на время все разрывающие сердце чувства, а Джетт не церемонился, шутил удивительно глупо и криво улыбался, волнуясь ужасно сильно, на мгновение схватив Генри за запястье и непривычно серьезно прошептав «Не помри». У Эдварда сердце крошится от волнения. Джетт заставляет себя на время забыть о Генри (нет, вовсе не в плане «Странник с ним», а в плане «нужно заботиться об Эдварде, потому что он рядом»), и проводит свободное время с Эдвардом, выслушивает его тяжелые мысли. Длинными вечерами они сидят на подоконнике, Эдвард вслух что-то читает (по большей части говорит по памяти), а Джетт причесывает ему отросшие волосы, заплетает косички, расплетает, целует иногда в шею. И тут Эдвард замолкает, а Джетт бормочет «все с ним хорошо». Эдвард откладывает книгу, а Джетт молча обнимает его, скрещивая руки на его животе и подбородком устроившись на плече. И Эдвард ощущает себя спокойно. Даже хворь, возбужденная поцелуем холодной осени и тревогой, переживалась чуть легче. Джетт буквально заставлял его находиться в постели, приносил ему еду и отвары, о чем-то шептался за дверью с Тильдой, чтобы потом зайти, улыбнуться и коротко шепнуть «идешь на поправку». Затем подойти, сесть на край кровати, наклониться и коротко поцеловать в уголок губ, вызвав в груди Эдварда мурчащее, довольное чудовище с пушистой шерстью, греющей сердце. Объятья от Джетта в такие дни становились самым настоящим спасением. Чувство безопасности было таким большим и мягким, что Эдвард едва не клубком сворачивался, позволяя Джетту обнимать его целиком, обволакивая чудесным ощущением спокойствия. И по утрам, ощущая болезненный жар и слушая тихий треск больной головы, Эдвард тихо наблюдал за тем, как Джетт уходил в ванную комнату, затем одевал ночную рубашку (спать вдвоем оказалось жарко) и, коротко целуя Эдварда в щеку, шептал «я вернусь». Каждое утро, едва рассвет — Джетт вскакивал и уходил в свои покои. Просто Генри, проснувшегося в объятьях брата, оправдать можно было, а вот Джетта уже нет. Эдвард даже начинал подумывать о том, чтобы всему королевству о их связи рассказать. Благо, хворь этим мыслям дала пощечины и отправила восвояси. * — Ну вот. — Тильда тихо улыбнулась, закупыривая какую-то склянку с мутной золотистой жидкостью, пахнущей зверобоем, лесом и росой. — Денька три осталось полежать. Эдвард вздохнул, выронив тихий стон — еще три дня! — Не скули. — Теплая рука матери коснулась слегка взмокшего лба и заправила прядь волос за ухо. — Переживешь, это простая простуда. — По ощущениям так кипяток по венам, — пробурчал Эдвард и поморщился от того, как же сипло звучал его голос, будто в глотке был песок. Тильда ничего не ответила, лишь покачала головой с тихой улыбкой, встала и вышла, в дверях столкнувшись с Джеттом. — Простите, я… — Да ничего страшного… — Его можно тревожить?.. — Да, но не сильно нагружать и не шуметь. Джетт кивнул, попрощался с Тильдой и улыбнулся Эдварду, закрывая дверь. Эдвард сел в постели, высунув ногу из-под одеяла, и вновь ощутил теплые, пушистые лапы обнимающего его спокойствия, когда Джетт поцеловал его в макушку, коснувшись ладонью горячего от жара колена. Эдвард хрипло читал вслух сборник сказок, а Джетт сидел в кресле и развлекался с колодой карт. Вскоре Джетт перебрался на кровать к Эдварду. — Волнуешься о Генри? — спросил он, тасуя колоду. — По-идиотски, да? — Джетт вопросительно выгнул брови. — Его всего три дня нет, а я уже как вдова спятившая себя веду. Джетт тихо рассмеялся, и Эдвард тоже улыбнулся вслед. — Я тогда, получается, его любовница, да? — сквозь смех проскрипел Джетт, а затем закатил глаза: — Пылкая и страстная, волнующаяся о своем любовнике. — Помолчали. Эдвард отпил горячий отвар, который на языке ощущался как нечто безумно сладкое и лесное. Заженные свечи дополняли скромную атмосферу уюта, освещая кровать и столик. Остальная часть просторных покоев сохраняла сыпкую, голубоватую темноту. — Сделаем расклад? — На что? — Колода вертелась в ладонях Джетта, точно колесо на мельнице. — Ты умеешь гадать? — Обижаешь, — фыркнул Джетт. — Разумеется, я умею гадать. Это самый простой способ заработка денег, хотя к парню с такой… профессией относятся скептично. Эдвард почуял легкий туман от его слов. О прошлом Джетта они почти не разговаривали. То ли Джетт сам не хотел говорить, то ли просто им это было не важно. — Хорошо гадаешь? — Гадалка из меня не очень, вообще-то, но что-то помню. Тринадцать карт на возлюбленного точно смогу разложить. Эдвард тихо выдохнул. Джетт, сидящий, скрестив ноги, выглядел действительно так, будто способен заглянуть в будущее. Забавно. Заправив за ухо мешающуюся прядь, он поднял голову. — Нужно задать какой-нибудь вопрос. — Четкий? — Можно и размытый. Карты укажут на верное направление мыслей. — Чепуха. — И тут же: — Задавать вопрос вслух или мысленно? — Мысленно, — кивнул Джетт. Уставшее сознание Эдварда решило слегка поиграть. Оно игриво огладило шею Эдварда, шепнуло на ухо вопрос, и Эдвард покорно подумал об этом. Плясали, трещали карты, слегка хриплый голос Джетта тихо объяснял, что они значат, а затем Джетт поднял взгляд и игриво сверкнул изумрудами глаз. Кажется, карты и вправду не лгали, по частям давая ответ на вопрос «Буду ли я сегодня прижат к кровати?» Все смешалось, и вот Эдвард уже лежит спиной на этих самых картах, а Джетт оставляет на его ключицах алые, крохотные бутоны. Слабость, которую ощущал Эдвард, переросла в нечто на грани чарующей истомы. Джетт был аккуратен и нежен, будто ласковая лиса, пригретая пламенем. Эдвард забывался в нём, забывался в этих поцелуях, задохнулся эмоциями, когда Джетт переплел их пальцы и тягуче поцеловал, несмотря на то, что Эдвард выдохнул «заболеешь же…». Джетт редко болел, а если это и происходило, то легко и невесомо. Запах леса, запах пыльных карт, бушующий раскаленный ветер чуть ниже живота. Рука в руке. Эдвард дрожал, шумно дышал и неразборчиво, хрипло шептал «пожалуйста», будто не знал, что Джетт не будет издеваться. Джетт вжался в его пах своим, и оба юноши проронили тихие, как осенний шепот, стоны. Они словно стремились вплавиться друг в друга, шумно дыша. Джетт делал все медленно и мягко, и Эдварду от этой нежности хотелось выть, он касался Джетта всюду, целовал, перебирал его пряди. И как же хорошо почувствовал себя Эдвард, как тепло и уютно, спокойно и тихо, когда обхватил дрожащими ногами Джетта и выгнулся, сводя брови и прямо в поцелуй роняя звонкую цепочку ругательств. Будто во время болезни нечто громкое, быстрое, страстное, как пламя, было бы страшным надругательством над каким-то законом природы. Джетт поцеловал его в взмокшую, чуть солоноватую шею, и Эдвард обнял его за плечи слабыми руками, на мгновение прижавшись к его грудной клетке своей. Какое-то время они лежали в этой спокойной тишине, слушая стук сердец и думая о том, что где-то так же бьется сердце Генри. «Скучаю,» — шепнул Эдвард, и Джетт эхом повторил за ним. Не хватает еще одного звена. Катастрофически сильно. Лисенку хочется поиграть с пламенем, а коту, чуть захворавшему, хочется у этого пламени согреться. Тишина не нарушилась и тогда, когда Джетт помог ему дойти до ванны, чтобы он там привел себя в порядок. Затем довел до кровати, лег на его чуть влажные бедра, слушая его дыхание. Эдвард молча наслаждался ощущением его близости и тем, как приятно его мягкие волосы щекотали чувствительную кожу бедер. Близость разная, и любая важна. В руке Джетта мелькнула карта. Они так и лежали, пестрые, разбросанные по кровати, словно палая листва на земле в лесу. — Шестерка черви. — Джетт вздохнул, притворно грустно. — Желание увидеть любимого человека. — Запустил карту, и она, вертясь, как большая бабочка, описала по покоям большой, ровный полукруг и прилетела ровно Джетту в ладонь, будто была привязана на невидимую нить. Эдвард хмыкнул: — Показушник. Джетт тихо засмеялся, а Эдвард, улыбнувшись, положил ладонь ему на лоб и чуть погладил. Тем временем новая карта мелькнула между пальцев Джетта. — Трефовый валет. — Нараспев, точно при чтении чего-то скучного, Джетт проговорил: — Мысли о примирении или сближении, на осуществление которых не хватает смелости. — Да ты на ходу выдумываешь. — Обижаешь. Колись, на что тебе не хватает смелости? — На сближение с тобой. — Эдвард даже нашел в себе сил игриво улыбнуться. Юноши пару секунд разглядывали друг друга, а затем в один момент расхохотались, Эдвард и вовсе закашлялся. Отсмеявшись, они вновь посмотрели друг на друга, Эдвард слегка взъерошил его волосы. Джетт переместился, лег ему на живот, и Эдвард чуть поджал ногу. — Червовая десятка, — шепнул Джетт, глянув на открывшиеся карты, которые лежали до этого у Эдварда под бедром. — Сильная любовь. Кажется, эта червовая десятка отпечаталась и в их сердцах. Они заснули в окружении разбросанных карт, хранящих самые разные тропинки для их судеб. Эдвард был в безопасности, а Джетт эту безопасность ему дарил, обнимая, давая возможность слушать свое уютное дыхание. Успокаивая. Наутро растерянный Джетт собрал на скорую руку все карты и убежал, не забыв перед этим поцеловать Эдварда и выслушать его театральные возмущения «Вновь ты меня бросаешь…» Хотя этим утром хворь слегка поубавилась, и отвратной слабости в мышцах уже не было, как и сильного жара. И когда Джетт, заглянув в покои на золотом закате, ярко улыбнулся, Эдвард туманно сел. А затем в попытке выпутаться из одеяла едва не грохнулся. — Да тише, тише, лежи… — улыбнулся Генри. Пыльный походный плащ с засохшей на полах грязью, заплетенные жирные волосы. И ни капли не изменившиеся мягко улыбающиеся губы и глаза. Генри подошел и обнял его, погладил спину. — Как же я волновался, козлина, даже письма никакого не отправил… — ворчал Эдвард, у которого камень с души скатился, разбившись вдребезги. — Ну, я был слегка занят. — Генри взял его лицо в свои ладони и коротко поцеловал в кончик носа, вызвав у Эдварда шумный, почти раздраженный выдох, а у Джетта, стоящего в дверях, громкие звуки умиления. — Все расскажу, как только набью брюхо и приму ванну. Сил нет. Я же смогу тут переночевать?.. — Буду ждать, герой. — Эдвард мягко сжал его руку. Затем повернулся к Джетту. — Я могу с ним в столовую сходить?.. — Неа. — Но… — Тильда мне по ушам надает. Генри вновь обнял Эдварда и уложил его на спину. — Я никуда не денусь, подождешь немного. — Да за что вы такие… — Эдвард театрально всхлипнул и безэмоционально выдал: — Видеть вас не хочу. — Обидно, — пропел Генри, медленно удаляясь. — Я тут, понимаешь, деревни спасал, а он… — Валите уже. — И тише: — Я жду вас. Этим вечером Генри рассказал им вообще все заплетающимся от сонливости языком, а они слушали, наконец-то пригревшись у такого нужного костра. Хвороба отступала, и Эдвард жался к костру плотнее. Как же он скучал.