Переплетения

День спокойный и солнечный: задорно щебечут зяблики, непоседливый ветер гуляет в кронах деревьев, разбивая узоры, нарисованные на земле лучами солнца сквозь жёлтые листья. Подобный день Тарталья с радостью готов провести умиротворённо — вдали от пылких сражений, выкриков боли и багряных рек крови. И уж тем более вдали от людской суеты и шума всегда оживлённой гавани Ли Юэ. Особенно приятно провести время в компании Чжунли, который умостился в его объятиях, пока они оба расположились в тени раскидистого песчаного дерева недалеко от реки. Расслабленный Тарталья подбородком упирается в чужую макушку, с упоением вбирая в себя особый ладановый аромат мужчины вперемешку с освежающими запахами природы. Легко и размеренно они оба дышат в унисон. Пальцы их рук переплетены и безмятежно покоятся на животе Чжунли, в то время как свободной рукой Тарталья перебирает длинные каштановые пряди. Он пытается пропустить пальцы сквозь них, но волосы, пока мужчины добирались к своему укромному месту, успели спутаться, из-за чего Тарталье с неудовольствием приходится остановиться на середине. В голове у него неожиданно всплывает воспоминание: Тоня точно так же любила садиться к нему на колени и просила заплести косы из её непослушных волос. Тарталья тогда брался за расчёску и приводил густые рыжие локоны в порядок под короткие визги Тони, когда он тянул за волосы не особенно аккуратно. После этого он наконец приступал к самой причёске (в первые разы получалось не очень, но с каждым разом Тарталья, как и в любом другом вызове или бою, становился всё лучше и лучше), и довольная Тоня с улыбкой на лице разворачивалась к нему и обнимала за шею со словами благодарности. Это воспоминание не может не вызвать у Тартальи лёгкий, добрый смешок, на который Чжунли незамедлительно реагирует: неловко пытается изменить положение головы и поднять взгляд на Тарталью, но тот лишь крепче прижимает его к себе, не позволяя выбраться из романтичного плена. — Что-то случилось? — интересуется Чжунли (нотки беспокойства проскальзывают в его голосе) и после нескольких секунд неудачных попыток развернуться всё же сдаётся, вновь расслабляясь в уютных объятиях. — Вспомнил кое-что хорошее, — уже чуть громче смеётся Тарталья и целует макушку Чжунли, как в голову ему приходит мысль. Он не сразу решается её озвучить, но всё же он привык рисковать, поэтому мгновения раздумий проходят очень быстро: — Позволь тебя заплести. Тарталья не видит, но почти что уверен, что Чжунли сейчас в изумлении приподнимает бровь, и от этого ему хочется залиться звонким смехом ещё сильнее. Он ослабляет свои объятия, словно собирается его отпустить, и Чжунли практически не остаётся другого выбора, кроме как с тихим вздохом послушаться этой маленькой прихоти. Он неспешно меняет положение: размыкает их переплетённые пальцы, отстраняется от нагретого на чужой груди местечка, чтобы немного отстраниться, сесть на свои колени и выпрямить спину. Его фигура изящна, но непоколебима, словно бамбуковая кисть. — Можешь приступать, — голос ровный и безмятежный, словно лёгкая рябь, вызванная на поверхности воды упавшим жёлтым листом. Теперь Тарталья не может сдержаться и смеётся уже в голос, чуть ли не вытирая слёзы с глаз. — Сяньшэн, к чему так серьёзно? — он бы щёлкнул Чжунли по подбородку, если бы тот сидел к нему лицом. Чжунли мгновенно расслабляет плечи, и вся его поза выражает доверие, становится открытой, беззащитной. Интимной. «Так лучше», — хмыкает про себя Тарталья и перекидывает волосы Чжунли назад. Его лицо сразу становится сосредоточенным. Первым делом он распутывает более светлые концы, после чего движется выше, аккуратно разделяя пряди, и в конце концов пропускает пальцы по всей длине, чтобы убедиться, что ничто не помешает предстоящему делу. Справиться с ними было проще, чем с волосами Тони, невольно отмечает про себя Тарталья. Он уже поднимает руки, чтобы начать плести, как взгляд его непроизвольно падает на шею Чжунли. Кожа у того светлая и для бывшего бога на удивление гладкая и мягкая — Тарталье предоставлялось самому это проверить не раз. Его мысли совсем некстати начинают двигаться в ином направлении. Он всматривается в край воротника и находит то, что ищет: чуть выглядывающий из-под одежды багровый след засоса. Он оставил его сам, поэтому знает, куда смотреть, но любой другой просто проходящий мимо человек ничего не заметит — их общий секрет, от которого слегка затрудняется дыхание. Тарталья едва сдерживает желание снова коснуться того места губами, провести языком по коже, прижаться к пульсирующей жизнью артерии… обновить метку, обозначить это тело, этого человека своим и только своим, но вместо этого он лишь разделяет волосы на три пряди, чувствуя, как сердце чуть быстрее начинает биться в груди. Как Тарталья ни пытается держать себя в руках, всё же какое-то сильное чувство рвётся изнутри наружу и соблазн что-то сделать оказывается сильнее, чем сила воли Тартальи. Так всегда было рядом с Чжунли: жарко и волнующе, и Тарталье казалось, что он уже ничего не сможет с этим поделать — только смириться и позволить своим желаниям определять свои действия, какими бы они ни были. Так что он поднимает ладони к чужим вискам, мягко касается за ушами — он знает, Чжунли это нравится, и реакция мужчины в виде слабой дрожи это подтверждает. — Чайльд, не отвлекайся, — предупреждает Чжунли, и тот не без усилия останавливает свои действия. Тем не менее он не может не провести пальцами ниже, вдоль шеи, будто на самом деле ему сделали самое щедрое предложение: «Чайльд, развлекайся». Он поглаживает кожу успокаивающими движениями, а затем невесомо и дразняще касается засоса, вызывая у Чжунли тихий вздох. Усмешка трогает губы Тартальи, а в сознании непроизвольно возникает горячая сцена их недавней ночи. Он с упоением вспоминает, как обнажённый мужчина лежал под ним, пока в него вдалбливались, как вместо вздохов были сладкие стоны и звонкие выкрики, как Чжунли извивался, трепыхался и бесконечно молил о большем, и как Тарталья в ответ незамедлительно хватал его за волосы и тянул на себя, заставляя слёзы из глаз Чжунли литься обильнее, а влажные губы раскрываться шире, выпуская наружу очередной постыдный стон… как по телу, словно на изысканном полотне, тут и там расцветали метки, подобно лепесткам багряного цветка. И вот сейчас он снова почти так же хватает Чжунли за волосы, сжимает руку в кулак и властно притягивает ближе к себе, так что теперь дыхание Тартальи щекочет кожу бывшему божеству. Они на какое-то мгновение замирают, и Тарталья пытается чётко отделить хотя бы одну ураганом проносящуюся в голове мысль, старается усмирить ту бурю, что беспощадно зарождается в груди — и он считает, что в этом порыве они едины. Кажется, Чжунли и правда чувствует то же самое, волна смирения накрывает его, потому что он покорно наклоняет голову чуть вбок, предоставляя Тарталье обширное поле для действий. Тарталья сначала кончиком носа проводит по бархату кожи, затем в ход идут губы: поцеловать, чуть сместиться, подарить ещё один нежный поцелуй… Высунуть язык и коснуться виднеющегося засоса, оставить небольшой влажный след и переместиться в сторону адамова яблока, движением руки потянуть за волосы вниз и заставить голову откинуться назад ещё сильнее, так чтобы можно было испробовать всего Чжунли. Едва слышная усмешка со стороны Чжунли красноречивее всяких слов говорит: «Жадный» — и Тарталья не может поспорить с этим утверждением. Когда Чжунли непокорно пытается повернуть голову в сторону, Тарталья уступает ему и ловит губы в поцелуй. Из простого касания это быстро превращается в нечто большее, их языки тянутся друг к другу и сталкиваются, переплетаются с влажным звуком, тревожа гармонию симфонии природы. Когда Тарталья наконец ощущает насыщение, он разрывает поцелуй и позволяет им перевести дыхание. Его рука, до этого крепко вцепившаяся в тёмные волосы, ослабляет хватку и теперь просто удерживает Чжунли за затылок. В янтарных глазах напротив плавится лето, ресницы дрожат, подобно паутине на ветру, и Тарталья, смаргивая сказочное наваждение, с трепетной дрожью осознаёт, что этот мужчина принадлежит только ему. Чжунли улыбается уголками губ и безмолвно отворачивается, и Тарталья неожиданно вспоминает, чем они изначально занимались. Ещё более довольный, чем был до этого, он всё же решает заняться причёской. Под его руководством пряди волос послушно начинают складываться в незамысловатое плетение — колос, символ плодородия, символ простых людей. Постепенно его руки оказываются на уровне поясницы и уже перебирают светлые концы. — Ты закончил? — интересуется Чжунли, пытаясь заглянуть через плечо. — Почти, — отвечает Тарталья и завязывает конец косы шёлковой нитью. Осмотрев проделанную работу, он предлагает взглянуть на неё Чжунли и перекидывает косу вперёд. Чжунли бережно изучает причёску, проводит по волосам рукой, после чего растягивает губы в улыбке, полной благодарности. Тарталья притягивает его к себе для поцелуя, уже с предвкушением ожидая продолжение этого чудесного дня.