Ненавижу, обожаю, умираю

      Лайт считал, что он прав. Что каждая капля его крови великолепна, и если он скоропостижно умрет, её должны сохранить в музее, желательно рядом с шедеврами живописи.       Лайт считал себя добрым. Богом добродетели и умиротворяющего тепла обожания. Отстранено смотря на всех, он дарил каждому чувство высокого, великого. Тянитесь ко мне, целуйте фаланги моих пальцев, улыбайтесь от моего равнодушного взгляда… Эти мысли проносились перед его глазами, а машины кривыми тропами, как тени, неслись, разбрасывая вверх фонтан снега, а люди шли, чувствуя только холод и терск льда на губах. Они не понимали, почему один молодой человек так мрачно смотрел в небо.       Лайт считал… А не плевать ли? Какая разница, что себе про себя же надумал простой человечек? Бог, чье имя среди людей было лишь одной буквой, пожал плечами, когда очередная мать-одиночка просила найти её похищенную дочь. Это скучно. Очевидно, что она мертва, и сейчас её оставшейся трупик танцует поздней ночью, желая поскорее разгнить окончательно.       — Я — Бог ума, Бог того импульса в мозгах людей, что спасает их от животной смерти. Бог того импульса в их мозгах, что отделяет их от животных. Я… — но он замолчал. Внезапно он понял, что не смеет сейчас заикаться о справедливости.       Дни текли как из капельницы. Так скоротечно, раз — и кончился день, два — и началась ночь. Бог привык к этому, так что и не жаловался. Но это не значит, что ему это нравилось, просто стало наплевать.       В один очень холодный день…       Лайт напряженно смотрит на Эл, вздернув в отвращении губу. Бог, в свою же очередь, облизывал с пальцев шоколадный крем.       — Говоримшь, ты Бох? — а он даже не остановился в своем сладком деле, на что Лайт только закатил глаза, уже ненавидя это лжебожество, что почитали во всем мире. Эл провел языком по большому пальцу и цинично, наигранно и устало пожаловался — Вчера такой же юноша, прямо вылитый ты, расстрелял детей в школе. Тоже мне заявлял, что боженька. А теперь, взгляни, — Бог кивнул в сторону прозрачной стены, через которую открывался вид на город и ангелят, что взлетали в небеса, попутно рыдая и гримасничая от обиды — вот и вся его божественность.       — Он был психом, не более. — фыркнул подросток, подметив, что божественное создание прячет глаза и весь сжался в своем кресле — Я-то тебе докажу, что я — Бог нового мира, рожденный в теле смертного.       — Посмотрим.       И так началась их глупая игра. Пока гремели пушки на одном континенте, а на другом вопили от голода, Бог по имени Эл, единственный из богов, спустившийся к людям, хохотал с японского подростка, кипевшего от возмущения, злости и ненависти. Они устраивали шахматные партии на часов так тридцать, и каждый раз Ягами Лайт засыпал с таким гневным, но дивным личиком, что Бог не мог и не смел возмущаться этому и нагло пользоваться человеческим фактором, как доказательством своей победы. Он ждал, когда эта выскочка проснется, высокомерно поправит челку, и как ни в чем не бывало, поставит шах и мат. Потому что этот чертенок действительно умен.       Цветы гниют, куклы теряются, года уходят. А вот мнение Лайта, что он бог, никуда не улетучивалось. Это удручало Бога, который ненавидел этого самца из семейства хомо… Да к черту. Какая разница, чем являлся Лайт, потому что Эл всегда держал в уме, что уж точно не богом. Этого хватает.       Но не хватает любви от Лайта. Не хватает искренней улыбки. Она вообще когда-либо была на его лице?       Ангелы летят ввысь, сжимая в своих пальцах призрачную надежду на то, что они вернутся на землю. Эл, нахмурив брови, смотрел на это уже не так равнодушно, как раньше.       Лайт сходил с ума. Быстрее, чем того хотел единственный, кто о нем заботился.       — Действительно? — уже по-настоящему устало вопросил Эл, потирая висок и смотря исподлобья на парня. Гнев накатил из разлома в сознании, и он раздраженно прошипел — Поздравляю, ты их обманул, но богом не стал.       — Да прекрати ты уже, — криво улыбнулся Лайт, как-то уж мерзко сощурив глаза — Кто-нибудь кидался с крыши по твоему приказу?       — Я таких и не отдаю. Пусть я и выше людей, Ягами Лайт, пусть они и тупы, но я отнюдь к ним не жесток. — бог закрыл глаза, представляя образы давно мертвых людей… Сколько бы им исполнилось сейчас? Сто лет? — Свали вон, отдохни от учебы, побудь с семьей, тогда и возвращайся…       — Но Эл, — внезапно на лице Лайта появилась столь искренняя улыбка, что красный свет от неё накрыл весь город и застлал разум Бога Эл страхом и непониманием — Боги имеют право быть жестокими. Боги могут любить лишь друг друга.       Красный свет потом долго висел над всем городом. Руки, казалось, окрасились в кровь, а глаза выражали преспокойное желание убивать. Никто и не удивился этому явлению, мир итак хаотичен. Мрази и преступники даже словили эстетическое удовольствие, наблюдая, как кровь становится ещё гуще и темнее, а тени от зданий чернее.       Эл посмотрел влево, вправо, поразмышлял и резко сказал:       — Пошел вон отсюда.       Без всякой интонации.       — А я тебя люблю, Эл, знай же, помни. — растягивал каждый слог человек по имени Ягами Лайт, сжав пальцы на своих плечах, скрестив руки на груди. Он скрючился в странной позе, рыжеватый пепел посыпался с его волос, а из глаз хлестали слезы белейшего воска, капая на пол и перемешиваясь с кислой кровью из покусанных губ, что отчеканивали каждую секунду полубредового шепота — Я тебя ненавижу, обожаю, умираю от ожидания, когда ты меня признаешь…       — Ты самый мерзкий Бог.       Молчание. Лайт так влюбленно смотрел то на своё отражение в окне, то на бога по имени Эл, что не обращал никакого внимания на то, как ангелы безумно улыбались и смотрели на нового для них бога. Сейчас он вернется домой, там отец, там мать, там сестра, там его семья… Всех убьет, ведь те никогда не признают в нем бога… А потом выйдет на улицу, знает, что его уже обожают все…       ПРОСТО ЕМУ ТАК СИЛЬНО НУЖНО БЫЛО ЭТО ПРИЗНАНИЕ ОТ БОГА ПО ИМЕНИ ЭЛ.       — Спасибо, Лоулайт.       Откуда Лайт знал истинное имя небес? Эл уже было наплевать. Только снег всё сыпал и сыпал из его пустых глаз, но лицо выражало… Скуку и необычайную тоску.       Скука. Вот из чего состоял этот бог, который соизволил спуститься к людям. Ведь он их, мать его, прекрасно понимает.       А что было причиной безумия Лайта? Может быть, его сущность — то отдельное, что должно стать сверхчеловеком.       Мир, полный людей, что презирают зло и режут вены во имя добра… Какой гнилой мир, однако, вышел бы из сотни-сотни-сотни кровеносных сосудов Ягами Лайта. Он доказывает столь простую мысль — мир не может быть однобок.       …Лайт шел под красным светом собственной любви. В глазах плясали сердечки, убивали друг друга, сыпались из его глаз лепестками роз. Он знал, что ничто никогда так не полюбил бы, как этого долбанного крипового боженьку.       Через два дня его собьет грузовая машина, когда он шел и вел за собой толпу преданных ему людишек, кричавшие хвалебные оды. Кровь никто не увидит из-за красного света, что накрыл весь город, а пение так и продолжится. Он не раздавился в лепешку, не превратился в месиво, а всего лишь стал монументом тщеславия и низости. Эл это знал с самого начала. Когда увидел его серьезный взгляд, эту обманчивую спокойную улыбку, он сразу понял, что этот человек никогда не умрет благородным образом. Лайт не вечен, он умрет, ведь человеком он рожден. Смерть — вот что на самом деле делает жизнь жизнью, потому что сама она лишь миг, минута, час, дни, года, столетия перед волнующим процессом. Смерть без жизни — частое явление, жизнь без смерти? Глупости, не было такого. Большинство богов эту концепцию особо не понимали.       Но Лайт живой, а на смерть других он смотрит равнодушно, а о своей и не думает. Лайта можно мучить в погоне за выживанием, можно довести до прыжка с крыши, в этом вся прелесть. И Лайт не может быть самим собой, если он станет новым богом. Он потеряет суть всей его чуши про добро и зло, про богов и гниль человеческую. Вместе с бессмертием придет и осознание собственной тупости и подлости.       Какая ж, однако, загвоздка, что теперь он был живым, смотрел равнодушно, не думал, его можно было мучить, можно было довести, и в этом была прелесть. Он уже не потеряет сути, не станет богом и не придет к нему осознание.       …Эл обнял труп. Бог обнял труп. Мацуда, последний из посланников богов, с огромным сожалением смотрел на него, изредка бросая взгляд и на расстроенную семью, что сдерживала слезы. Их руки были покрыты иглами, но они не знали, почему. А ведь каждая иголка — грех, что они приняли на себя за мертвого сына, брата, дорогого им человека.       — Господин Эл, Соичиро Ягами хочет с вами обсудить серию убийств и самоубийств…       — Мацуда, заткнись.       От Ягами пахнет елью, снегом, пылью, дождем, морем и мхом. От него пахнет природой. От него холодно, как от мрамора. Тепло его тела, когда он был живым, всегда было лишь имитацией здравомыслия.       Эл целует Лайта. На губах мертвеца — соленная карамель сожаления. Этот человек не сожалел о смерти других, не сожалел о своих мыслях и поступках. Он сожалел о том, что довел себя до такой усталости, что последние секунды жизни были пропитаны коньяком взрослой меланхолии. А это совсем уж не по-божьи.       — …Господин Эл, а куда Лайт попадет? — слегка грустно спросил Мацуда, надеясь хоть этим утешить бога — В рай или ад?       — Рая и ада нет… — оторвался от долгого поцелуя Лоулайт, томно прикрыв глаза — Все бесы… Нет, чушь. Я только знаю, все боги изначально мертвы, а люди куда их лучше.       Он крепко обнял Ягами Лайта, вдохнул в последний раз свежего воздуха, оттолкнул ногой себя и мертвеца с гроба, и до конца света падал с ним в вечность, в глубокую мерзлую могильную яму, к которой никто больше никогда не подойдет.       Там им обоим и место.