Много шума из ничего

— Ну чё? Яра весь съежился, когда вдоль его боков заскользили чужие руки. И издал сложно характеризуемый возглас, полный возмущения. Конс расхохоталась, и смех ее, зараза, был мелодичен и красив до слез. — Ни слова, — процедил Яра, и девушка тут же выставила ладони: — Все-все-все, у-ух! Спасибо за выброс эндорфина, друже. У Конс — эндорфин, у него, очевидно, адреналин. Сердце застучало в висках, матушкино клеймо зажгло на бедре. Как же он ненавидит это дерьмо, о святая панна Доминика. Яра сдержал непрошенный прилив гнева щелчком суставов, сочным и хрустким, как сельдерей. Конс все быстро поняла по его лицу и, сменив улыбку на принужденную, вгляделась в темноту за окном. — Все еще валит? — Ты про дым или снег? — И то, и другое. — А сама не видишь, что ли? Конс постучала по дужкам очков — старых, еще школьных времен, с облезшей черной эмалью. — Не вижу. У меня просело на диоптрию во время первой сессии. Взгляд зацепился за нежные завитки волос, торчащие из пучка, как лучики чистого дневного света, за блеклые веснушки за линзами, за глупейшую в мире аппликацию на рубашке, где инопланетянин вертит кольца Сатурна, как хулахуп… А изо рта само вылетело: — Я не злюсь, чуть что. — Можешь не волноваться, уж меня-то твой вышедший из-под контроля дружбан не сможет прикончить. Я аспект Разрушения, как-никак. — А Хель — аспект Созидания, но ты все еще боишься за него. — Да господи, не боюсь я, — Конс закатила глаза, и Яра выдохнул; когда он не видел эту ненормально многослойную, переливающуюся всей плеядой оттенков серого радужку, становилось легче. — Он как тихоходка, знаешь ли. — Можно не на биологическом? — Ядерную войну он переживет, дурачина ты. Они помолчали. Яра понял, что его глаза все еще прикованы к дымящемуся двенадцатому этажу величественного министерства знаний — не привычные для магического мира колоннады, а уже грубый бетон советской эпохи, исчерченный сложным орнаментом, втиснутым в самые стены тонкими черными полосами. Обычно магические контуры не особенно выделялись днем; ночью начинали светиться слабо, голубым у первых этажей и чуть более глубоким оттенком синего повыше — там защита нужна была посильнее, так что магические потоки густели. Начиная с первых чисел декабря цвет защитных орнаментов менялся сначала на белый, а потом на золотистый — ближе к католическому Рождеству. Сейчас потоки пылали красным, отливающим в пурпур — причем так ярко, что силовые жилы пульсировали даже сквозь плотный серый дым. Непонятно было, падает крупными хлопьями снег или кружится пепел. В самом здании свет уже не горел — как минимум, электрический; только в глубине этажа этак десятого были различимы слабые фантоматические вспышки заклинаний. Верно, там уже поуменьшился градус опасности, и ликвидаторы могли относительно спокойно консервировать магию: от лаборатории шло так много энергии, что даже Яра с его скудной чувствительностью контрактника ощущал будто бы потрескивание на щеках. — Я тоже беспокоюсь, — сказал он, даже сам для себя неожиданно. — Но вряд ли случилось что-то серьезное. В комнате свет дрогнул и погас. Мутный багрянец из окна окрасил скулы Конс и ее же хмурый лоб. Вот же черт. Кому-то придется менять проводку. — Что-то не то с внутренней системой защиты. - Ты так говоришь, будто я должен из этого что-то понять. Конс скосила на него глаза и добавила: - Внутренняя система защиты оплетает коридоры и каждый дверной проем министерства, каждую оконную раму и стену, вдоль плинтуса и потолка. Обычно это стабильная магия, очень прозрачная и почти незаметная, почти прохладная. Сейчас я вижу, что она пульсирует, как красный цвет на иконах старообрядцев. Экземная рука запульсировала. — Ты бы знала, как мне этого всего не хватает, — выплюнул в сердцах Яра. Стало полегче. Шепоток зазвенел в ушах: «Ты можешь это все узреть», — но Яра просто тряхнул головой, и его патлы упали на лицо, длинные, пропахшие шоколадным шампунем, карамельным вейпом и табаком. Противный запах, подумал Яра. Надо помыть. И к чертям обрезать; и так слишком на бабу похож, это невыносимо, это… Пальцы Конс мягко завели его прядь за ухо. Ногти стукнули по металлу сережек в хряще, и отчего-то Яре, задержавшему дыхание, это показалось даже интимнее того, что Конс оказалась слишком близко. Конс — тактильная маньячка, и общение с ней превращало мир в бесконечную завесу мягкого и теплого, кожи и ткани. А у Яры просто уши чувствительные. — Красивые у тебя все-таки гвоздики. Эмалированные? Он сглотнул. — Ага. И покраснел. На лице Конс в вязком, как нуга, свете из окна появилась довольная и теплая улыбка. Она, конечно, все знала. Наверное. Иногда Конс была умнее, чем все думали; иногда — несоразмерно тупила. Конс раздражающе, неуютно долго полюбовалась его лицом — она-то считала его одним из анимешных красавцев в реальной жизни, «но с экземой» (вообще-то в рецидиве), и, верно, ей тоже что-то этакое померещилось в этой красной мути с ее ложными, изменчивыми тенями. Они замерли буквально на одно биение сердца дольше положенного, но Яре уже было противно. От себя. Конс неуловимым движением восстановила между ними приемлемое расстояние. И стало хорошо, пусто и одиноко. — Я так полагаю, мы с тобой здесь без света надолго. Она вытянула вперед ладонь; по руке вспыхнули золотистые, прерывистые, как пунктир, полосы — от плеча, у второй фаланги пальцев кончаются — и комнату озарил свет. Чистейшая магия, размером с его два кулака. Тоскливо (и по-черному завистливо) подумалось о том, что такого количества хватило бы на прекрасный артефактный меч. Для Конс, как для аспекта Разрушения, это как вздохнуть — ничего особенного. Обычные маги освещали себе путь стихией огня или светом, и самой магии в этих светляках было обычно со спичечный коробок. Контрактники пользовались экраном телефона. — Пошли уже отсюда. — Да куда? — Ко мне. Мама штоленнов напекла. — Мажористые поляки, — буркнул Яра. Конс цокнула языком, подхватила его за рукав кофты и потянула вперед. — Мы католики, а не поляки. — Pierdol się. Тычок локтя под ребро едва не выбил из него весь дух. Возможно, даже святой. Яра кашлял, Конс смеялась и тащила его прочь из бюро студсовета, по ходу дела выключая отсутствующий свет и запирая двери. — Что б я еще хоть раз согласился с тобой иметь дело, — прошипел он. — С тобой и этой премерзкой шарагой. В этот момент они проходили мимо роскошного витража — святая Доминика, покровительница всего магического, своими складками юбки растворялась в холмах и роскошными рыжими локонами оплетала луну. Даже ночью витраж отбрасывал калейдоскоп цветных зайчиков на пол из гранита, на облицованные мрамором стены, на зелень, лихо разросшуюся за пределы горшков и блестящую во тьме влагой — растения легко напитывают излишки фантомов . — Да, приклад БГУ — это тебе не хухры-мухры. — Все лучше геофака, — парировал Яра. Снова тычок — уже не так удачно: не то он умело уклонился, не то Конс в цветных бликах заплутала. Высшие магические курсы были своеобразным учебным заведением. Оно находилось где-то между обычным вузом и курсами повышения квалификации. Многие одаренные имели два образования: магического мира и обыденного. Конс, скорее из необходимости, чем из искреннего желания, училась на геофаке. Яра — на прикладной математике, тоже из-за необходимости. Но не выживания, а финансовой. Он не виделся с матерью и братом уже полгода, и это были самые спокойные полгода в его жизни. Денежный вопрос, правда, стоял остро, и Яра не был глуп, чтобы идти на физфак или истфак, как, может, хотел бы. По вечерам он с Конс приходил на курсы. В общем-то первоочередной задачей стояло не помереть раньше нужного у обоих. И с какого-то лешего Конс старалась участвовать во всех возможных мероприятиях, в которых могла. Будто ей было мало двух учеб, курсов немецкого и танцев. И даже если не участвовала, то, например, бралась вырезать снежинки из бумаги, чтобы украсить бюро студсовета вышкурсов. Этим они и занимались, пока в здании не потух свет. Когда они наконец-то выползли на улицу (вахтер даже не отвлекся от просмотра «Мужское/Женское»), дым уже порассеялся. Кое-какие фонари мигали. Но в целом, драматизм местного Апокалипсиса поубавился. Горстка людей — в конце концов, было на часах восемь вечера, столько в минзнаний мало кто работает — стояла неподалеку. У многих поверх форменных мантий цвета графита накинута верхняя одежда. Они тревожно смотрели на черный вход. А там стоял Хель. Волосы — чернильный взрыв, лицо все в саже; задумчиво смотрит наверх в теплом спортивном костюме. Парка, как обычно, не застегнута; шарф не завязан. Яра испытал такое облегчение, что едва не поскользнулся на ровном месте. Конс же рванула вперед, как пума, и с громгласным «Ебланище, еболанище, абобус и Ирод!», которое выпалила на одном дыхании, стиснула друга в объятьях. Тот уркнул, как потревоженный кот — не удивленно совсем — и приподнял подругу над прессованным снегом, изрытым следами зимних шин. — Ну не надо так пугать! — взвыла она с такой напускной драмой, что стало комично. Только вот те, кто знали ее достаточно хорошо, могли точно сказать: нет, она, этот трескучий комок оголенных проводов, разволновалась так, что едва стояла. Именно поэтому Хель, развернувшись по кругу, чтобы избавиться от импульса чужого чела и не упасть, подхватил ее под плечо, когда Конс опустила ноги на твердую землю. Женщины с короткими ежиками волос, составившие где-то треть из министерских, начали язвить и возмущаться между собой. Яру внезапно объяло пламенем ярости. «Что я испытываю? Иррациональный гнев, — подумал он. — Что я только что сделал? Сжал кулаки и угрожающе двинулся на тех, кто меня вполне законно может убить. Замечательно». Он выдохнул и, уперев взгляд в серый дорожный снег, подошел к спадару и спадарыне «не разлей вода с пятого класса (торговая марка)». его с опаской смотрят все — и министерские, и хорошо знакомые. — Погнали есть што… што-то там, — выдохнул он, стараясь не обращать внимания на пульсацию в правом виске. Кто-то потрепал его по голове. Неожиданно, им оказался Хель. — Штоллены. Говорят, еще штрудель будет. И маковый рулет. — Хера. Твоей матери не западло было готовить? — обратился Яра к Конс. — Так я же помогал. — Хель пожал плечами. Яра почувствовал, как свернулась в груди у него противная не то зависть, не то ревность. Эти двое жили на одной лестничной площадке, знали друг друга с самого детства, дружили семьями. Еще и оказались оба инкарнациями двух фундаментальных сил, друг другу противоположенных. С ума сойти. Кроме того, Яра никогда не видел такой крепкой идеально-конфетной (ладно, попросту здоровой) связи между неродственниками. Хотя он вообще мало чего видел адекватного во взаимоотношениях между людьми. — Я надеюсь, готовишь ты лучше, чем… — Яра многозначительно мотнул головой, указывая на громадину министерства. Конс хохотнула. — Да он хлеб прям на столешнице режет, как ты думаешь? — Врушка. — Яра скорее догадался, чем реально услышал Хеля. У него был тихий голос. — Я уже полгода так не делаю. — Но вот по ноча-а-м… Эти двое сплелись так плотно, что Яре стало неловко. — Так что там произошло? — прервал он их игривые препирательства, чтобы хоть как-то отвлечься от привлекательности обоих (стучались противоречивые чувства, в том числе к себе и своему слащавому личику). — Я перепутал по таблице сопротивляемость мрамора с сопротивляемостью мела. Нанес чары, а там уже и электричество пустил. — Ты хоть проспись там. — Яра меланхолично выдохнул на свои замерзшие ладони. Потер их. — Так облажаться нужно постараться. — А еще отрастить себе такие сливы под глазами! — Слива только на носу, — поправил Хель со свойственной ему флегматичностью. — Ты в любом случае уже один-в-один панда. — Прошу прощения, я ищу цирковую труппу имени Орешка-Вернадских, — послышался сзади знакомый голос. Яра невольно улыбнулся, когда увидел Аню. Конс засияла и кинулась обнимать новоприбывшую — в новом пальто старомодного кроя, в длинной юбке, замызганной снегом, и с отчего-то запотевшими очками. — Дарова, дорогая, ты чего такая злая? Ее Конс только легонько приобняла за плечи и тут же отстранилась — Аня была малотактильным человеком. Наверное, Ярину такую же нелюбовь к прикосновениям она уважала меньше, поскольку Аня была их снежной королевой — чуть что, могла уважать себя заставить. — Я учусь на заочном. — Аня сняла очки и протерла их носовым платком — он в непонятном освещении выглядел невыносимо белым, даже на фоне снега. — У меня были сегодня и экзамены, и семинары, и занятия. На спине выступил нервный пот. Занятия. Он переглянулся с Аней; в ее зеленых глазах отразилось понимание, и она мотнула головой. Яра все равно осмотрелся лишний раз по сторонам, выглядывая, надеясь не увидеть, мать. Аня попала под крылья сразу двух могущественных магов — могущественного мастерством и могущественного связями. И к Клаудии Юлиановне Агриппе, его матери, относилось определение второе. — Ты хоть живая там? — спросила Конс. Анины тонкие губы дрогнули в улыбке. Она слегка нажала тонкими пальцами на глазные яблоки — Яра тут же попытался вспомнить, что ему, как хранителю, придется делать с мигренью магического пресыщения, но на всякий случай отбросил эти мысли. — Все в порядке. — Ты береги себя. Должен же кто-то мои треки оценивать, — бросил Хель как бы между делом. — И меня оскорблять, — радостно добавила Конс. Яра с Аней одновременно издали смешок. «И меня собирать по кускам, — с горькой насмешкой подумал Яра. — Буквально». Вслух он сказал следующее: — И скидывать мне земноводных по средам. Аня водрузила очки на нос и следом изобразила старомодный реверанс: — Всегда рада быть вам полезной, шаноўнае спадарства. А потом она хрипло ругнулась, и ее пришлось ловить за плечи близко стоящему Яре: каблук соскользнул в сторону. Зная координацию, которая требовалась от нее на ежедневной основе — неспроста. От Ани пахло духами, горьковато-травяными с нотами лимона и гиацинта в шлейфе. Яре пришлось научиться в этом всем разбираться, в свое время. — Нормально? — Нормально, — выдохнула Аня и, кое-как обретя равновесие, беспокойно поправила шарф. На ее пальце блеснуло кольцо, и у Яры заболел живот. Аня никогда не носила кольца. А это он знал лично — фамильная реликвия, из серебра высшей пробы и с чернейшим морионом. Зачем… Аня, чтоб тебя… Хель тоже заметил. Потемнел лицом. Конс осталась все так же энергична, светла и несведуща. — Пошли за мандаринами! — Какими еще мандаринами? — удивилась Аня. — Обычными такими мандаринами! Ты знаешь, порядок сапиндоцветные, семейство рутовые, род цитрус… Аня издала смешок: — Сейчас даже не Новый год. — Будто ты не покупаешь ящик еще первого декабря, — пробормотал Хель. — Откуда?.. А, точно, сториз. Я не покупаю, — сказала Аня очень серьезно. — Покупает Ден. — Вау, это целое второе упоминание твоего парня с начала учебного года. Я обязана записать это в своей дневник! — вдохновленно воскликнула Конс, за что получила от подруги легкий щелбан. — Нет чтоб свою личную жизнь строить, — закатил глаза Яра, очень надеясь, что выглядел далеко не так на иголках, как себя ощущал. — Может, отойдем уже отсюда? Дым все-таки не очень приятно пахнет. — Да у меня за этот год было больше женщин, чем у тебя! — Мне нравится запах, но лучше им действительно не дышать. Тем более, скоро на нас выльется… Хель не успел закончить фразу — сверху, там, где свет орнаментов еще сохранял красноватый оттенок, вдруг полилась какая-то густая жидкость. Пролетев двенадцать этажей, она врезалась в сугроб и подняла его на воздух. В том смысле, что они стояли метрах в пятидесяти от того места, но всех их забрызгало. И забрызгало бы еще больше, если бы Аня не сообразила — Яра почувствовал запах талой ранней весны, а потом в воздухе мелко задрожал полупрозрачный щит, похожий на корку льда. Черный студень сползал с него вниз, как снег по стеклу разогревающегося автомобиля. — Аня, — подал голос Хель. — Да? — Ты потрясающая. Яра, стоявший ближе всего, заметил, что ее румянец от мороза углубился. — Спасибо, но я бы предпочла узнать какую-нибудь новую информацию. — Уступи, пожалуйста, — добавил Хель со смешком. Девушка покорно выпрямила скрюченные пальцы, но руки опустила только тогда, когда щит разросся до земли и уплотнился. Даже сквозь его муть было заметно, как министерские чинуши отбегают, ругаются совсем непедагогично и запоздало пытаются возвести подобную преграду. Бесполезно, отметил Яра с тихим злорадством: они, увешанные артефактами и усилителями, явно забыли о том, что те могут конфликтовать между собой, и потому не понимали, с чего это их щиты не работают. У многих шубы и мантии были полностью покрыты неизвестной жидкостью. — Это еще что за говно? — сказали они с Конс почти что одновременно. — Охладительная масса, — пояснил Хель. Он держал руки расслабленно, а потом вовсе их опустил и отвернулся от щита. Тот не рухнул. — Эти защитные орнаменты питают здание магией. Без охладительной массы стройматериалы бы не выдерживали и магию, и электропроводку, и газ, и кинетическую энергию воды, и еще бог невесть что понапиханное в наше среднее правительственное здание. — Говоришь прямо как архитектор, а не как человек, который перепутал мрамор с мелом по таблице, — Яра двинулся за ним следом и услышал, как кто-то из девушек позади хихикнул. — Ой, да замолчи. А то заставлю. — Не надо, — сказал Яра, до глубины души пронзенный страхом. Флиртующе-угрожающий Хель — это, сука, самое страшное, что с ним случалось за месяц. *** Они прошли причудливые улицы Внутреннего города — сейчас, холодной морозной зимой, местные дома покрылись предновогодними огоньками и снежными шапками. И панельки с масштабными мозаиками, и модерновые здания с прекрасными витражами, и барочно-классические здания с колоннами, и прочие архитектурные стили двадцатого века, в которых Яра уже не разбирался — всё смешивалось в единое аляпистое и в то же самое время гармоничное полотно в снегопаде. Всё украшенное магическими огоньками, ажурными фигурами изо льда на крышах, балконах и козырьках, на которых сидели птицы, и даже обычными защитными орнаментами, сейчас выглядящими на удивление нарядно. Даже просвечивающие сквозь небо перевернутые очертания обыденного Минска выглядели, как новогоднее украшение. — Рождественская открытка, где архитектуру рисовали Дали с Гауди, вдохновившись всеми эпохами, а небо — Кандинский. — неожиданно ляпнула Конс. Аня даже перестала колдовать над их одеждой, чтобы хоть как-то ее очистить без элемента воды (еще простудятся, не хватало), а Хель — смывать сажу с лица снегом. — Чё? — высказался за всех Яра. — Ничё, — сангвинистично ответила Конс. Она слизнула снежинку с губы и достала телефон. — Я думаю обо всем и сразу. — Надеюсь, о том, где взять мандарины в девятом часу, — Аня сомкнула пальцы каким-то совершенно легким, мимолетным движением. Мокрые щеки Хеля с сероватыми разводами мгновенно высохли и обрели румянец. — Да ведь магазины еще открыты, Хоспаде. Чуть что, зайдем в Алми или даже в Еврик. Он же до одиннадцати. — Ты уверена, что тебе захочется магазинных фруктов? — скептически изогнул бровь Яра. — Напоминаю белую вязкую жижу, которой покрыты помидоры постоянно. — внес свою лепту Хель. — О, я думала, это ты постарался. — Конс взоржала. Хель открыл рот, закрыл и вздохнул. — Ладно. Аня простонала: — Ты хоть бы совесть имел возразить…. С кем я общаюсь, о святая панна, что я здесь делаю, я ведь из интеллигентной семьи! У меня мать в Большом театре выступала на сцене! У меня отец адвокатом был! Оба деда — филологи, в Академии наук работали! У меня бабушка — учительница, уважаемая профессия в Союзе! Ее нагнетающий драму тон и экспрессия жестикуляции — а Яра даже отодвинулся от этой женщины подальше, еще зашибет — разорвали и Конс (та уже молча сипела ледяным воздухом, держась за живот), и Яру, и даже Хеля, который смеялся, нырнув носом в шарф. Аня тоже в итоге вышла из роли и заулыбалась, хотя глаза у нее были грустные — как и жизнь ее «интеллигентной» семьи. — Так, ладно. Что мы делаем с мандаринами? — враз посерьезнела Аня. — Я жду ответа от обвиняемой по делу об неорганизованных походах за фруктами. — На рынок пойдем, — выдавила Конс, смахивая слезы с глаз. Она вообще любила смеяться припадками. — В девять вечера. — проговорил Хель, уже спокойный. — На рынок. Конс, озадаченная, пощурилась в пустоту. Пустота случайно указала на Яру, и тот, от дискомфорта (он не любил ни пристальных взглядов, ни то, что Конс даже сейчас, в совершенно тупой и неподходящей ситуации, казалась ему бардом с максимумом харизмы) захотел было прикурить, но понял, что забыл сигареты в своей однушке, которую снимал с еще одной их общей подругой — Радой. На этот Новый год ее семья полетела в Швейцарию — не столько в горы, сколько к тяжело больному родственнику. А поскольку эта будущая патолог-судмедэксперт дымила как паровоз, устраивала забеги за табачными изделиями именно она. И если с Радой у него в каждой куртке лежало по пачке, то сейчас — только в одной, в той, которую он сегодня не надел. — Ладно, — медленно выдохнула Конс. — Есть у меня парочка звонков. Но нам в любом случае нужно выйти. Благо, много времени у них это не заняло — ближайший переход в обыденный Минск был через перекресток. Ощущение вакуума в животе, как на американских горках, небольшие вспышки света — и вот, они на пересечении улиц Короля и Сухой, щурятся на гирляндами выложенную колядную звезду на витрине магазина этно-товаров. — А почему здесь? — спросил Хель, но тут Конс подняла палец вверх с призывом всех молчать. Достала телефон, нажала кнопку включения. Ругнулась, когда экран тут же потух, и сражалась с несчастным самсунгом еще какое-то время, пока не приняла свое поражение и не сняла перчатки. — Не пашет на холоде, собака, корейцев на тебя нет, — пробормотала она, с переменным успехом набирая на экране чей-то номер. Они же с Хелем и Аней втроем подошли к витрине и принялись вслух обсуждать кому что нравится. Яра для себя приметил классную байку с принтом соломенного «паука» и керамические гвоздики, а для Ани, которой еще не успел купить подарок — большие металлические серьги в форме кленовых листьев. Уж больно восторженно она о них отозвалась, чтобы не взять это на вооружение. Как и о металлической фибуле. Нужно же радовать… невестку. Яре очень слабо верилось, что брат сможет ее порадовать хоть чем-то, кроме кулаков. Эх, зачем, Ань. Зачем. Из шума грустных мыслей его вывел голос Конс, которая в свой смартфон буквально заорала: — Алё? Алё? — Нина? — громко рявкнул Хель. И выжидающе посмотрел на Аню. У той недоуменное выражение лица сменилось шкодливой улыбкой. Она изобразила глухой голос: — Алё? Алё? — Я щас приду. — Алё? Яра сначала не понял. Потом дошло. «Клоуны», — подумал он. И, поднеся сложенные ладони ко рту, изобразил гудки. Конс раздраженно-весело на них посмотрела, показала им средний палец и продолжила орать в трубку: — Паш, ну друже, ну есть у тебя? Есть! Так я приеду и деньги отдам. Ты на таборе? Ну Па-а-а-аш! Да блять. — Конс аж замахнулась, будто собираясь кинуть телефон на проезжую часть. Вздохнула глубоко и тяжко, выдохнув через рот. Облачко пара подсветил фонарь золотистым ореолом. — Ну что ж, у меня есть еще несколько номеров. — Мы подождем, — пообещал Яра. — Лучше бы в каком-нибудь кафе, — добавила Аня. — Чтобы мальчики не мерзли, им для здоровья вредно. — Девочкам тоже, — возразил ей Хель. — И девочкам, и мальчикам, и небинарным зайчикам. — Конс выбросила руку с телефоном вперед. — Топайте, осядьте где-нибудь. Накормите нашу Хуаниту. — Хорошая идея, — заметил Яра. — Ты когда в последний раз ела? — Не так давно, — обтекаемо ответила Аня с прямым лицом, которое постепенно смягчилось под взглядами Яры и Хеля (из-под его волосни на лбу). — Не помню, честно говоря. Мне нужно было все подготовить к занятиям вчера, а до этого… Наверное, утром четверга. — Да ты с ума сошла, — сказал Хель с такой гаммой чувств, что это показалось чем-то совсем из ряда вон; не только Аня поежилась, но и Яра. Пока Конс снова начала орать в трубку, Хель оглядывался по сторонам. — Может, в Мулен Руж? — Сомневаюсь, что там свободно. Сам подумай: вечер пятницы, рождественский сезон, корпоративы. — С корпоративами резонно, — заметила Аня. — Но стоит попробовать. Они попробовали. Мужчины на входе их предупредили, что дело гиблое — весь зал зарезервирован. Недовольно пыхча, они выкатили на улицу. Как позволяла услышать причудливая акустика, Конс продолжала орать. Осели они в итоге в Пиплс. Там густо пахло пивом и едой, хотя людей считай что и не было: сейчас все в городе стекались либо к костелам, где шли службы, либо к Песочнице, где шла рождественская ярмарка. А на Фрунзенской всем нужен был противоположенный выход — там, где Маккафе, Романская слобода и целая плеяда заведений. Яра-то хотел туда всех затащить, где вкусно и понятно, но Аня уперлась: нет, Конс лучше пускай будет неподалеку. — Кстати, о ней самой. — сказал Хель, когда они уже зашли в помещение, и Аня, тихо вздохнув, сняла запотевшие очки и принялась их протирать второй раз за вечер. — Я за ней присмотрю. А ты проследи, чтобы Аня хорошо поела. Яра изогнул бровь; упомянутая метнула в Хеля недовольный взгляд, но промолчала. Отношения у этих двух конечно да… Пиплс оказался обычной такой пивной, правда, его внутреннего студента (быть может, работающего и получающего максимальную стипендию, но студента) цены заставили испытать щенячий восторг. Анины глаза же выражали глубокий скепсис из-за всей затеи. Яра, не слушая протесты, заказал буквально все, что ему приглянулось. Минут через пятнадцать — в помещении кроме них никого особо не было, несмотря на «клевый» день — им принесли самый большой сет — там и мяса самых разных видов, и гренки, и картофель с овощами, и закуски с пивом, и все это такой ароматно-жирной горой, что его организм тут же отреагировал обильным слюноотделением. Они помолчали. — Мы это не съедим, — на лице Ани отразилось нечто близкое к панике. Яра хитро улыбнулся. — Мы обязаны. Тем более, за тебя же платят. Сырный хворост уже на полпути к ее рту чуть не отправился в самого Яру — по крайней мере, так ему показалось, когда она подняла взгляд. — Это глупо. У меня с собой денег больше, чем у вас всех вместе взятых. — Я и не сомневаюсь. Но сегодня мне хочется поухаживать за подругой и порадовать невестку. Особенно, когда два в одном. Аня вспыхнула, как свечка. И больше всего напомнила пристыженного ребенка в этот момент. Яра знал, что это такое. Когда вроде понимаешь, что остальным это выглядит мило, а тебе охота выпрыгнуть в окно. — Все-таки заметили, да? — она начала нервно крутить кольцо на пальце. Черный камень будто бы впитывал в себя весь свет; маленькие блики от ламп казались ненастоящими, иллюзорными, ложными. — Я не мог не заметить, сама понимаешь. Насчет этих двух оболтусов не уверен. — Хель, наверное, тоже все понял, — в глазах Ани появилась такая невыносимая печаль, что Яре захотелось сгрести ее тонкие худые плечи и грубо стискивать в объятиях, пока она, наконец, не расскажет все по-нормальному, что в ее чертовой жизни происходит. Когда-то это помогло, но мать Ани никак не была связана с магией. У Клаудии больше возможностей и изощренных механизмов наказания. Поэтому Яра вдруг отправил в рот гренку и, жуя, выбросил: — Я могу тебя называть сестричкой? Аня аж подпрыгнула и выпучила на него глаза. Несмотря на то, что его щеки слегка потеплели, взрыв самодовольства, которое он испытал, глядя на запинающуюся Аню, искупил любой стыд.  — Э-э-э? Яра, то есть, в плане… Я думаю, это… — она накрыла рот ладонью и выдохнула, глубоко и успокаиваясь. Подняла на него глаза, и Яра почувствовал, что готов вот-вот расплавиться: ее неловкая улыбка, румянец и счастливые блестящие глаза… В общем, в этот момент он был почти что готов согласиться с Хелем: вайфу. — Конечно. Как минимум, с юридической точки зрения, это будет корректно, — добавила она куда как более сдержанно. Яра не сдержал смешок. — Ну-у-у, если это говорит лучший прокурор на планете… — Хватит, б-брат. Повисла неловкая пауза, во время которой Яра пытался осознать то, что ее голос надломился. И как именно он надломился. — Можно я не буду это комментировать? — Раз уж Конс рядом нет, кто-то должен это прокомментировать тем образом, о котором мы оба подумали. — Святая панна, как ты на расслабоне выдаешь… Эти, как их там… — Сложные комбинированные предложения? — Да, именно их. За это, кстати, стоит выпить. Долгих лет твоему красноречию. Вверх взметнулась кружка его любимого вишневого ламбика. — Умно, умно. — Аня с усмешкой подняла свою. — Ты дергаешь за ниточки куда лучше, чем ожидаешь от тебя… братик. Он поморщился: — Эта пауза была настолько неловкая, что у меня заболела голова. Давай без этого, сестричка. — Хорошо-хорошо. Кружки стукнулись, чуть не расплескав пену; Яра, глядя на то, как Аня, не теряя изящества, отпивает и закусывает, подумал — нет, все-таки Анины поддразнивания и вправду приятны. Оболтусов в их мазохистической любви к этой девушке можно понять. Они поглощали еду; чем больше шло времени, тем с большим аппетитом Аня ела. И посмотреть на это было сплошное удовольствие; другое дело, Яра уже не мог выкинуть прочие мысли из головы. По той теме, которая между ними повисла. Вокруг которой плясали, не приближаясь совсем. Которую они оба избегали. — Ты вроде бы должен смотреть за тем, чтобы я хорошо ела, а сам почти не ешь. У Ани в голосе было и веселье, и забота; она улыбалась, когда он начал говорить, не поднимая глаз от тающей на глазах пенки: — Я знаю, через что ты каждый день проходишь. Даже если ты молчишь, как рыба, и улыбаешься, как первая леди США Жаклин Кеннеди. Непрямая цитата Анину руку покрыла мурашками — он заметил даже боковым зрением. Вздохнул. — Скорее всего, у тебя связан язык. Но я просто хочу, чтобы ты знала: если бы это уебище не срывалось на слабых, то я бы его отпиздил до смерти после того, как он нацепил тебе на палец это дерьмо. И он имел в виду именно то, что сказал. На тысячу процентов. Шрамы от сигарет на животе обожгло острым, ярким приливом ненависти — демон, подавленный, прорвался к поверхности, зашептал на ухо: «Молодец». — Ты только что назвал меня слабой? — тихо спросила Аня. Он поднял голову. Губы ее были все еще растянуты в слабом отблеске улыбки; глаза сквозь бликующие очки оказались непроницаемы. На спине проступил холодный пот. Захотелось сбежать — ибо он знал, у кого, черт подери, Аня такому взгляду научилась, и видел Яра перед собой уже не Аню, а какую-нибудь Анетту Иосифовну — так, скорее всего, ее звали там, в этом бесконечном колодце холода и механики насквозь коррумпированных дел. Но сейчас, как ни странно, его «рацио» победило. Он смог успокоить дыхание, смог вспомнить аргумент, который хотел сказать: — С вами я тоже не слабый. Не такой слабый. А с этими всегда был ебучей половой тряпкой. В его голосе заклокотало что-то — не то слезы, не то неконтролируемый, сжигающий дотла гнев. Перед глазами — тлеющий огонек сигареты. В запястьях — тонкие иглы, и пальцы с отполированными ногтями вгоняют их глубже, глубже и еще глубже; горло дерет крик, который никогда не сложится в «мама» — только в мат, за что иглы оказываются еще глубже, и боль уже терпеть невыносимо — а ведь самое ужасное еще впереди — и тут прилетает пощечина, хлесткая, будто не рукой, а рогозом. «Ты бесполезен, но хоть будь мужчиной, Ярослав!» А потом ему кажется, будто весь мир выворачивают наизнанку. Потому что Августейшая очень такое любит, а на бесталанном сыне — так тем более. Бесталанном и нелюбимом, потому что любимый — тоже бесталанный, но мамочке всегда готов помочь, у него на крики боли в штанах появляется бугор. Яра почувствовал, что когти вырастают на проклятой экземной руке — и это уже не его воля, а смеющейся, булькающей Матхаотх, которая рвется, прорастет в теле, растекается по легким и животу, ползет вверх, к шее. Это ощущение было бы отвратительно в любой другой момент, но сейчас ему почти что хорошо. Экзистенциально пугающая мысль — «перестать быть собой» — сейчас приносит облегчение. И Яра готов раствориться в этом дерьме. Он бы с радостью. Но вместо этого резко приходит в себя. Полностью. И первые мгновения видит мир во всех его деталях — каждый волос уже пробившейся щетины на лице бармена, небольшая засечка на потолке, капли жира на наггетсах… Физический мир всегда ослепляет, когда от него отрываешься. Ослепляет настолько, что он не сразу понял, что Аня его обнимает — привстав, перегнувшись через стол, прямо над жирнющей едой. И обнимает как-то странно — прижимает большие пальцы к тому месту, где челюсть с мочкой уха смыкается. Постепенно пришло понимание того, что только что произошло. Что могло бы произойти. И того, что Яра, черт его дери, плачет. А Аня, поняв, видимо, что все, прошло и получилось — опустила руки и обвила их вокруг его шеи. — Тише, тише, — бормотала она, и у нее у самой, наверное, глаза на мокром месте были. — Тебя не тронут. Здесь я и только я. В мозгу его, который превратился в какую-то кашу, всплыло самое базовое, самое автоматическое, что могло спасти нерадивого контрактника. Он начал дышать. Если раньше Яра едва ли следовал этой инструкции, то сейчас понял — работает на ура. Хотя, возможно, наличие нейропата рядом поспособствовало тому, что успокоился он гораздо быстрее, чем во время своих обычных нервных срывов. — Прости, что опять сделал это все про себя, — прохрипел Яра. — Все хорошо, — вздохнула Аня и отпустила его. Вид у нее был совсем не испуганный — куда больше уставший и затравленный. Возможно, ей тоже хотелось бы позволить себе такой выброс эмоций. Перестать держать себя в ежовых рукавицах. Но она не могла. Яру тут же обуял стыд и острое чувство вины. — Не смей, — сказала Аня, и не ясно, поняла она все по его лицу или почувствовала колебания в фантомах. Вышло каким-то образом и мягко, и строго. — Вот не смей. Единственное, что не так во всей этой ситуации — то, что ты до сих пор не сходил к психотерапевту. — Пойду разве что с тобой. Будем вместе придумывать, как упустить все пугающие детали. Они горько посмеялись и затихли, глядя на еду уже без былого аппетита. Аня смотрела в окно, наверное, выискивая Хеля с Конс; Яра салфетками вытирал лицо и бросил между делом: — Хочешь, я тебя тоже обниму? Аня удивленно приподняла брови и пересеклась с ним взглядами. — А давай, — сказала она, явно сама от себя такого не ожидав. — Тогда я к тебе. — Да зачем… — Я не настолько хорошо координирую тело в пространстве, чтобы не выпачкаться в этом всем жире. Аня закатила глаза и сняла очки, когда он сел уже рядом с ней — с другой стороны столика. — Это уже и вправду было лишнее, — буркнула она уже в ткань его кофты, и Яра смутился своей реакции, но все же. Он ощутил, что Ане постепенно становится легче. Что она, жесткая и прямая, как палка, расслабляется. И что, похоже, у нее не только дыхание влажное, но и ресницы. — Ты действительно птенчик, — сказал он тепло, — сестричка. — Мне кажется, сегодня больше всего я хочу убить тебя, — сказала Аня непривычно глухо. — Конс не каждый переплюнет. Похвально. Яра улыбнулся и прикрыл глаза. И, верно, немного выпал из реальности, потому что чуть не помер, когда над их головами раздался голос Хеля: — Не понял. — Чё за новые пейринги и почему я о них впервые слышу? — отозвалась Конс, и ее интонации очень не понравились. Тем более, что у этой засранки и бездельницы был профиль на фикбуке. — И почему мне ты в руки не даешься? — Яра обнимается приятнее. Отстраняться Аня и не думала. Яра подумал «А ну к черту», — и тоже остался на месте. Ему было удивительно хорошо. — Я-то ладно, но вы хоть Хеля-то побойтесь. — Подтверждаю: он обнимается приятнее, чем ты. — Пидорас, — прошипел Яра, мучительно краснея уже который раз за этот гребанный вечер. Слава Богу, рассказать об обстоятельствах их «объятий» (точнее, то, чем они спьяну занимались) нагло ухмылявшемуся Хелю помешала Конс, разразившаяся гневной тирадой о том, что ее никто не ценит, они все ничтожества и дешевки, и вообще, пускай побоятся Бога, в святой праздник Христова Рождения… Яра быстро потерял мысль. Но в итоге, когда они с Аней уже отстранились друг от друга, словоблудие Конс было уже на исходе, а вторая барменша упаковывала их почти что нетронутую еду навынос — Хель подсуетился между делом. — Но пиво нужно выпить. — сказала она извиняющимся тоном. — Да без проблем, — ответили Конс с Хелем в один голос и, подхватив их кружки, на брудершафт осушили в один глоток — только на откинутых шеях дергались кадыки (у Конс слегка был очерчен). — Какие молодцы, — сказала Аня почти умиленно. — Вы не охуели часом? — сказал Яра. Когда стаканы опустились на стол, бармены захлопали в ладоши, угорая; Конс рыгнула и спросила: — Так, кто там ИПА заказал? У кого-то из вас отвратительный вкус. Хель рукавом вытер рот и икнул с закрытым ртом: — А у кого-то отменный. Люблю вишневый крик. Аня накрыла его ладонь своей и шепнула: — Я не матерюсь, но да, они именно то самое. *** В квартире Орешек пахло самыми потрясающими запахами — конечно, по скромному мнению Яры: елью, пряниками и дрожжевой выпечкой. А еще духами «Red Apple — Nina Nina Ricci» — Виктория Валерьевна все еще держала флакон в руке, когда открывала их компании дверь. — Не верю своим глазам! Кто же все-таки явился! — от грудного голоса и роскошного вида этой женщины Яра всегда испытывал восторг, а тут она уже и вместо старых кардиганов надела милое летнее платье. И он так растерялся, что даже не сразу понял, что обращаются совсем не к нему. Конс тут же пала на колени и схватила мать за руки. — Леди Констанция Орешка к вашим услугам, моя богиня, — и поцеловала воздух вокруг ее костяшек. Пока Хель с Аней слабо сдерживали смех, Яра думал, глядя на небрежный низкий хвост Виктории Валерьевны, что он был бы не против и поцеловать не воздух, а сами костяшки. — О Езус Хрыстус, просто проходи уже, балда, — вздохнула женщина. — Даже не раздевшись комедию ломает, до чего дожили. Пиши хоть, где ты там пропадаешь. — Я же вам писал, — сказал Хель, который, как всегда, был впереди планеты всей и успел уже снять куртку. — Вы бы в телефоне хоть звук включали, Вика. Везунчик. Прям Вика… — Так ты научи. Ну что за дети пошли: сначала издеваются за то, что телефон старый, а потом, когда новый покупаешь, издеваются из-за того, что я им пользоваться не умею! Идите в жопу! — А мы еду принесли. — Аня впорхнула в коридор, и Яра поторопился за ней — пакеты нес он. — Надеюсь, это хоть немного искупит нашу глубочайшую всеобъемлющую вину, Виктория Валерьевна. — Искупляет твое появление, Анюта. — женщина смягчилась. — Столько времени не виделись! С каждым разом все хорошеешь и хорошеешь. — С каждым разом она все дальше и дальше назад во времени отправляется. — кинула шпильку Конс — растрепанная — светлые волосы торчат, наэлектризовавшись; разрумяненная; сияющая. Яра отправился в атаку: — Зато она с каждым разом все более и более классически прекрасна. — Ну ничего себе! — Виктория Валерьевна округлила глаза. — Этот голос! Так вот кто этот красавец! Яра, ну ты это, ну того… — Согласен. — Хель неожиданно подхватил его пакеты и унес в гостиную, будто бы случайно коснувшись его пальцев дольше, чем на секунду. — А он еще и не верит. Под пристальным восторженным взглядом Виктории Валерьевны хотелось завилять хвостом, как счастливый песик; может быть, от дочери эффект дурмана прихватила. В любом случае, Яра был на сто процентов уверен, что отец Конс имел множество проблем с нежеланными ухажерами своей жены. — Я, вообще-то, уже поверил. — О, вот это правильно! — прикрикнула Виктория Валерьевна уже из зала. — Скромность — это грех. — Явно небиблейский, мам. Конс оказалась от него неожиданно близко — выхватила пальто из рук, повесила на вешалку — и резко обвила рукой его шею, заставляя к себе нагнуться. — Яр, все мы знаем твою историю браузера. Только посмей моей матери… Она сказала это с таким пронзительно серьезным видом, что у Яры голос дрогнул: — Д-да ты издеваешься. Ее гнев сменился на милость буквально за одно мгновение. — Конечно издеваюсь. — Конс ласково улыбнулась и чмокнула его в щеку. — Пошли, глинтвейн налью. Яра настолько ошалел, что даже сам не понял, как схватил отстранившуюся Конс за руку: — Ага, но погоди. — Чего? — она удивленно на него обернулась, и Яра не позволил себе залипнуть ни на ее глаза, ни на ее веснушки, ни на чистое золото волос: — Слушай, а что с мандаринами? Конс улыбнулась. — Да послали меня нахрен. Кто мандарины в одиннадцать повезет на другой конец города? Яра отпустил ее запястье. Задрал подбородок: — Доставка продуктов? — Ой, да пошли вы… И мы. Кушать. — Много шума из ничего. — Он задумчиво тыкнул пальцем в сушеный ломтик апельсина — они, нанизанные на нитки, украшали стены вместе с более привычными гирляндами. — Так говорил Шекспир. — Да хоть Суньцзы. Проходите, достопочтимый друже. — Конс, как швейцар, встала рядом с дверью и отвесила ему псевдоучтивый поклон; Яра с ухмылкой зашел в комнату и чуть не застыл на месте от великолепно украшенной елки и от ломящегося от блюд стола. Еда была потрясающе вкусной. Выпечка у Виктории Викторовны всегда была хороша, а разговоры она умела вести еще лучше. К сожалению, правда, она ушла — в гости к соседям на другом этаже, где был и муж, и Хелев отец, и какие-то их общие друзья. Стоило ей выйти за порог, Хель и Конс осушили две трети огромной кастрюли глинтвейна, бутылку вишневой настойки откуда-то из Украины и в итоге закончили на коленках друг у друга. Точнее, Конс закончила на коленках у Хеля. Даже при том, что Яра понимал, что они так заставляют друг друга сидеть прямо, ему все равно стало немного завидно. — Тоже не можешь решить, на месте кого из них хочешь оказаться? У Яры чуть душа в пятки не ушла. — Прости, — беззлобно хихикнула Аня и погладила его по коленке. Пожалуй, это был единственный момент в его жизни, когда Яра воспринял это как что-то исключительно успокаивающее. — Ты такой пугливый, братик. — А ты такая смелая, сестрён. Почему-то именно в этот момент Яра почувствовал, что у него есть семья. И это два вдрызг пьяных дебила, сейчас вслух читающие порнуху по ролям, и его невольная невестка. От этой мысли стало очень хорошо. Настолько, что он даже положил Ане на острое плечико голову. — Давайте посмотрим «Шрека», — предложил он. И они до самого утра субботы смотрели «Шрека». И засыпал Яра уже в новых носках ручной вязки, а Аня — обнимая плюшевую панду. Потому что два вдрызг пьяных дебила не могли их оставить без подарков.