Подарок к Новому Году

За окном кружился снег. Белые хлопья медленно опускались на фоне темного неба, подсвечиваясь от фонарей во дворе тюрьмы. Нежные, хрупкие, легкие, они казались напоминанием о том, что где-то существует еще красота. Здесь, в этих серых стенах, красоты Сергей разглядеть не мог. И поэтому жадно любовался на снежинки. В камере его держали одного, и поэтому никто не удивился, когда он сказал сам себе: — Снег похож на белые перья… И тут же испуганно вздрогнул, замер, прислушиваясь, — но нет, в камере было тихо. Птица не показывался уже несколько недель. Он сказал тогда: «Посмотрим, как ты справишься тут без меня. Когда станет совсем плохо, позови. И, может быть, я помогу нам…». Сергей не хотел просить его о помощи. Не его. Не так, как он мог предложить. И все же, все же… Одиночество было страшно. У него больше на было Олега… Не было даже тени Олега, страшной, искаженной, но такой родной… Сергей судорожно вздохнул, прикусил костяшки пальцев, только бы снова не заплакать. Он так и не смог привыкнуть к мысли, что его Олег давно уже лежит где-то в желтой пыли далекой Сирии… Но ладно бы Птица! Его бы Разумовский согласился не видеть никогда. Но даже для разговора с психиатром его больше не выводили из камеры. Тот либо успел составить мнение о заболевании и больше не интересовался потому Сергеем, то ли хотел посмотреть, что получится, если его оставить на месяц-другой наедине с собой. Во всяком случае, о нем Сергей не тосковал. Первое время после лекарств он долго спал, потом… потом случались приступы, и после укола в шею от здорового санитара он снова ложился в зыбком забытьи на долгие часы, а то и сутки. Он почти потерялся во времени, и знал только, что наступила зима — знал это потому, что иногда в маленьком окошечке под потолком летели белые снежинки. Не знал даже, начался ли новый год, или еще идет старый. Вспомнилось вдруг — тут, в тишине, очень часто и не ко времени вспоминалось, — как праздновали у новогодней елки в детдоме. Хороводы были дурацкой затеей даже для дошкольников, но если одну его ладонь крепко сжимал его единственный друг, это можно было перетерпеть. Как потом, в своей выданной государством квартире, первом своем, совсем своем жилье, праздновали — конечно, вдвоем с Волковым. Было смешно и хорошо, в животе тогда пузырилось счастье, как будто шампанское, готовое рвануть через край. А настоящее шампанское и правда рвануло, и Сергей, открывавший бутылку, искупался в нем целиком. Того, что осталось в бутылке, едва хватило на две кружки — конечно, у них не было бокалов. Но это ни на йоту не уменьшило их счастья. Долго стоять, подняв голову к высоко расположенному окошку, было сложно. От таблеток, что ему давали на завтрак, обед и ужин, а вернее, учитывая, что еда и так не лезла в горло, — вместо, — была постоянная слабость. Не только в теле. В голове словно ваты набили, мысли были медленные, неповоротливые. Часто хотелось плакать. Но тут, наверное, таблетки были уже ни при чем. Громыхнул замок на двери, и Сергей метнулся к койке, упал на нее, завернулся в одеяло. Он не хотел показывать своего интереса к окну. Мало ли, могли привязать к койке на сутки. Это он уже проходил. Свет в камере не зажегся, только тонкий луч света из коридора пересек ее всю по диагонали и разбился о стену. А потом быстро разлился сиянием, впуская в камеру человека. Разумовский увидел только темный, подсвеченный холодным электрическим сиянием силуэт, и не узнал его. Кто-то новенький из санитаров? Но тогда почему один, и без тарелки с едой, если уже подошло время ужина? Человек вошел, тихонько притворил за собой дверь. Это было странно, это было страшно. Сергей прижался плотнее к койке, стараясь не дышать лишний раз. Сжал во внезапно вспотевших ладонях край одеяла, как последний рубеж защиты. — Сережа, — сказал человек знакомым до боли голосом. И тут Разумовский не выдержал. — Нет, — прошептал он. — Нет! — сказал громче, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чтобы в него нее просочились подступающие слезы. — Я тебя не звал! Уходи! Ты мне не нужен! — Бля… — Птица в два шага добрался до Сергея и зажал ему рот жесткой ладонью. Сергей брыкнулся, попытался вырваться, но тяжелое тело навалилось сверху, потом что-то больно воткнулось в шею и через несколько секунд мир помутнел и погас. Просыпаться отчаянно не хотелось. Тут, во сне, было тепло, сладко пахло свежей выпечкой, и, почему-то, хвоей. Можно было представить, что Сергей у себя дома, засиделся ночью за работой, и поэтому с утра не торопится вставать. Что аппетитные запахи раздаются с кухни, на которой тихонько гремит посудой, стараясь не разбудить его, вернувшийся из своих горячих точек Олег. Если бы можно было заснуть и большое не проснуться, оставшись навсегда в этой иллюзии, Разумовский бы согласился. Увы, как бы не хотел он подольше задержаться в несбыточной мечте, реальность требовательно врывалась в сон. Где-то действительно громыхнуло железом, и Серёжа быстро распахнул глаза, готовясь увидеть ненавистные серые стены в разводах от сырости. Но нет, вместо этого он обнаружил себя на широкой постели в обычной комнате. Моргнул еще раз, крепко зажмурился, снова открыл глаза, — ничего не поменялось. Все так же мягко светилось окно, пропуская дневной свет сквозь светлые шторы. Все так же топорщила мохнатыми лапами новогодняя ель в углу, подмигивала блеском стеклянных шаров. Все так же звякало что-то за пределами комнаты. Где-то там, за приоткрытой дверью. — Я наконец-то нормально сошел с ума, — сказал Разумовский сам себе и поднялся с постели. Ему тут же пришлось схватиться за прикроватную тумбочку, потому что мир не желал стоять на месте, кружился вокруг него, выделывая восьмерки. Медленно, придеживаясь стены, Сергей пошел туда, откуда раздавались металлические звуки и доносился запах корицы. Сердце стучало быстро-быстро, а в душе разливалась отчаянная радость. Пусть, пусть это было сном, что ж, если только это осталось, он готов был нырнуть в такую фантазию с головой. Когда увидел знакомую до боли спину, ноги чуть не подогнулись. Сон ли то был, или снова Птица… У него уже не осталось сил сказать «нет». Человек услышал его, обернулся резко, успел подхватить прежде, чем Разумовский осел бы на пол. У человека были знакомые голубые глаза, тревожные, но все-таки счастливые. У Сережи чуть не остановилось сердце, когда он заглянул в них. Олег… В остальном он был и похож, и не похож на себя самого. Нижнюю половину лица скрывала давно не стриженая борода. Под глазами залегли глубокие тени. Сергей не помнил его таким. — Это ты? — спросил он с внезапно вспыхнувшей безумной надеждой. Вместо ответа Волков крепко прижал его к себе, длинно выдохнул в волосы. И тогда Сережа захотел поверить, что это реальность. Отчаянно, изо всех сил захотел. Потому что просыпаться после такого он бы просто не смог. — Но как ты… — слезы хлынули внезапно, как летний дождь, и так же обильно, помешав закончить фразу. Серая футболка на чужом плече стремительно намокала, но никто не обращал на это внимания. — Увидел тебя в новостях, — тихо сказал Олег. — Много времени ушло на подготовку операции, и лучшим временем тихо забрать тебя был канун нового года. В этот день трезвых не бывает… Прости, что так долго. Сережа сжал в горсти футболку, прижался плотнее, хотя было уже некуда, и между всхлипами выдавил: — Лучший подарок, Олеж… То, что ты… живой… тут… Договорить Олег ему не дал. Его губы оказались солеными от слез и горькими от сигарет, жесткими, горячими, обветренными, но Сережа ни за что на свете не смог бы оторваться от них сейчас.