Незванный

Красные праздничные наряды, красные фонари на деревьях, красные от перца блюда на уличных лотках и на столах, выставленных из харчевен по случаю гуляний, красные танхулу из боярышника, игрушки — и те красные. Поэтому белые — траурные! — одежды сразу выделялись в толпе. Второй молодой господин Лань изволили почтить Юньмэн своим присутствием. Вот только-только вылез из своего то ли затвора, то ли длительной медитации и тут же к нам в гости, ах ты ж радость-то какая! «А этот еще что здесь делает, да еще в такое время?» — с глухим раздражением подумал Цзян Чэн. Его и так не слишком хорошее настроение окончательно испортилось. Привечать наглеца, так и норовившего утащить в свое логово шисюна, он не собирался ни в коем случае. Ну и пусть у гуева Ланя ничего не вышло. Все равно. Новый год — семейный праздник. Время приехать в отчий дом. Цзян Чэн ценил традиции и поддерживал правильные обряды, как и положено хорошему Главе ордена. Именно поэтому он приурочил возвращение к нужному дню. Даже если его самого никто не ждал — и все по вине Вэй Усяня — это не повод мешать своим людям воссоединиться с близкими. К тому же это было безопаснее. Праздники такое время, что невозможно уследить за грудами товара, перемещающимися на пристань и обратно. Если кто-то и подивится необычного вида тюкам, осторожно сгружаемым с лодок, то особого значения не придаст. Мало ли какие подарки прикупили адепты ордена после ночной охоты? И сам Глава, говорят, очень балует племянника. Что ж, и не ошибся бы этот кто-то. В лодках действительно было несколько подарков для Цзинь Лина. Но основная часть их приходилась на долю самого ненасытного детища Цзян Чэна — его ордена. В эту прорву, вечно голодную пасть, уходили время и силы, а главное, деньги в откровенно пугающем количестве. Даже теперь, через шесть лет после победы над орденом Вэнь, когда Пристань Лотоса восстала, как феникс во всем своем великолепии, легче почему-то не стало. Ему удалось вернуть часть семейных реликвий и артефактов. Очень незначительную часть, надо сказать. Зато получилось разжиться деньгами в Безночном городе. Цзян Чэн думал, что представляет, сколько может стоить предстоящее ему строительство, поэтому, наплевав на чужое мнение, греб по праву победителя чуть не на ровне с Цзинями. И правильно делал, потому что ни гуя он не знал о том, сколько по-настоящему стоит отстроиться! Цены на любые материалы от одного пристального взгляда взлетают до небес, подрядчики все как один — ворье. Мастеров приличных днем с огнем не сыщешь, а те что есть мнят себя не иначе как изготовителями «Наследной печати»* и плату просят соответствующую. Был бы таким же чистоплюем, как Лань Сичэнь, сейчас бы точно так же зависел от милостей Верховного заклинателя. И не мог бы даже слова сказать о том, где и как жить и воспитываться племяннику. Как же не вовремя умер ребенок Цзинь Гуанъяо! Теперь до рождения у него еще одного сына, Цзинь Лин будет считаться наследником и большую часть времени проводить в Башне Кои. Вот и празднование Нового года в этот раз пройдет без него. Впрочем, Цзян Чэну все-таки удалось отстоять и свои права на племянника, чем он безмерно гордился. Цзинь Лин приедет в Юньмэн поздней весной и останется на все лето. Это уже решено. Нет, а вот проклятый Лань-то что тут позабыл? Про второго Нефрита ходили странные слухи, мол был наказан, чуть не при смерти лежал, а теперь всегда там, где хаос. А то не понятно, что за хаос он ищет! Даже не скрывает. Неужели, неужели что-то знает... неужели этот мерзавец может быть жив? Или просто Лань Ванцзи надеется невесть на что? Во рту стало горько. Цзян Чэн не хотел ничем походить на Ханьгуан-цзюня. Но тоже — надеялся. Надеялся, что шисюн вернется к жизни. Конечно, для того, чтобы можно было убить его лично. Сделать то, что не получилось во время осады горы Луаньцзан. А про то, чего хотел, да и хочет от Вэй Усяня второй Лань даже думать противно. Ишь ты, даже смерть не остудила желания. Притащился на Новый год в Пристань Лотоса, будто вдовец в родной дом любимой супруги. Такой весь из себя прекрасный и печальный. Тьфу! Да как он смеет! Если кому тут траур справлять, то Цзян Чэну. Только вот он не станет. Глаза заволокло красной пеленой, Цзыдянь затрещал. И смотреть в сторону гуева Ланя нечего. Сам-то не полезет. В чем-чем, а в неискренности Лань Ванцзи обвинить было нельзя. Он ненавидел Цзян Чэна и не скрывал этого, а значит, можно было с чистой совестью ненавидеть его в ответ. Жаль, конечно, что нельзя убить, ну да ладно, пусть себе гуляет по городу, если ему делать нечего, а у Главы Цзян дел по горло даже в праздники. Цзян Чэн огляделся, заметил одного из старших адептов, который стоял совершенно безо всякого дела, окончательно взъярился и помчался раздавать указания. На некоторое время ему даже удалось забыть про Лань Ванцзи. *** Как Цзян Чэн и предполагал — отдохнуть ему не дали. Пришлось лично следить за выгрузкой, потом контролировать то, как наполняется особый склад, потом разгребать дела, накопившиеся за время отсутствия. И всем-то было до него дело, и каждый-то с разговором лез! Только поздним вечером Цзян Чэн позволил себе насладиться традиционными пельменями с лотосовыми семенами и рыбой под пряным соусом, выпить кувшин вина. Он так устал, что даже тяжелые мысли заплутали где-то вдалеке и не пришли к праздничному столу. Уснуть бы, да как спать под фейерверк? С некоторым злорадством Цзян Чэн представил себе Лань Ванцзи, пытающегося улечься в постель в привычные девять часов и пожелал ему веселой ночки. А нечего было приезжать. Сидел бы в своих Облачных Глубинах и не высовывался. Там-то фейерверков не устраивают. Скукота. Вэй Усянь бы не выдержал, на что только этот Лань надеялся? Пф-ф. Да и не был шисюн обрезанным рукавом. Уж Цзян Чэн бы знал. Он бы раньше других узнал, если что. Если что... Ведь узнал бы? Он же имел на это право! Если бы Вэй Усянь обращал внимание на мужчин, то неужели бы его первым выбором стал зануда Лань Ванцзи? Он, конечно, писаный красавец, но... Вспомнилось вдруг, как Вэй Усянь, не затыкаясь, вопил о красоте второго молодого господина Ланя, и стало противно. Да нет, быть не может. Вэй Усянь просто идиот. Был. Был идиотом. — Глава! Глава! — молоденький адепт, запнулся за порожек беседки и чуть не свалился прямо на стол. Цзян Чэн скрипнул зубами. При матушке такого безобразия не позволяли себе! — Что еще? — Беда, Глава! Беда! Оно там! — Ах, ты ж! — Цзян Чэн вскочил и опрокинул стол, — Да говори ты толком, что случилось? *** А случился форменный кошмар. Дальний склад загорелся вроде бы от случайного фейерверка. Как-то подозрительно быстро обратились прахом полугодовые труды. А хуже всего, что вместе со складом сгорел павильон, стоящий рядом, и как бы не вместе с его жильцом. Вот только тела не сгорают бесследно, особенно тела таких людей. — Где он? — Цзян Чэн бродил по пепелищу, пинал носком сапога горелые доски и зверел. — Этот ничтожный не знает, глава! — низко поклонился Ло Бай. Хоть один голос подал, не побоялся. — А кто знает? Кто? Все сильнее хотелось убивать. Всполохи Цзыдяня освещали пространство зловещим светом. Адепты, которым посчастливилось не попасться на глаза Главе, жались в стороне и молились всем богам, чтобы внимание и кнут не обратились против них. И тут небесным видением явился сиятельный Ханьгуан-цзюнь в своих белоснежных одеждах. И как время-то подгадал? Спустился с неба на Бичэне, как будто, так и надо. Как будто имел на это право, как будто ждали его в Пристани Лотоса. — Изловить немедля, ноги переломать и в темницу! — рявкнул Цзян Чэн. — К-к-к-кого, Глава? — рискнул спросить какой-то не очень умный адепт и тут же спрятался за спины своих товарищей. Зря. Цзыдянь его и там нашел. — Глава Цзян, — Лань Ванцзи даже изволил разомкнуть свои уста сахарные, хотя поклониться, как положено, даже не подумал. — Второй молодой господин Лань, — голос Цзян Чэна засочился медом. Старшие адепты поняли, что дело совсем плохо. Как-то внезапно замаячила на горизонте война с орденом Гусу Лань, а, возможно, что и с тремя Великими орденами сразу. — Я немедленно отправлю погоню, — заверил Главу Ло Бай и замахал на адептов, отсылая прочь, а сам побежал следом, подгоняя особо нерасторопных ножнами меча. Цзян Чэн прямо-таки слышал его мысли. Глядишь, один на один господа разберутся быстрее и бескровнее. На глазах-то собственных адептов Глава вынужден будет держать лицо и нипочем не пойдет на уступки. С кем другим его бы одного не оставили, но это же, гуй его побери, Ханьгуан-цзюнь! Благородный такой, аж тошно. Благородный, как же. Небось не пожалел своих же старейшин, как дело коснулось Вэй Усяня. Ну, это, если слухи были правдивыми, конечно. — Что тебе нужно? — Цзян Чэн тоже не собирался соблюдать правила вежливости. — Слышал, что Цзян Ваньинь ищет повсюду темных заклинателей, пытает и убивает их, — Лань Ванцзи расщедрился аж на целую фразу. — А тебе-то что за дело? Решил заделаться защитником всех отступников? — Еще слышал совсем иное, — как ни в чем не бывало продолжил второй Нефрит, — что на землях клана Цзян есть тайные укрытия для последователей темного пути. — Еще раз спрашиваю, — Цзян Чэн сдерживался чудом, — что тебе за дело, второй молодой господин Лань до клана Цзян, его земель и темных заклинателей? Пришел обвинять меня в чем-то, а, Лань Ванцзи? — Не обвинять. — Тогда что же? — Спросить. — Спрашивай. Но ответить не обещаю. — Что из этих слухов правда? — Правда... Цзян Чэну вдруг стало смешно. Это, выходит, Лань Ванцзи прибежал в надежде, что Вэй Усянь жив-живехонек и отсиживается в каком-то тайном укрытии. Что Цзян Цэну удалось его каким-то хитрым способом утащить с проклятой горы и спрятать. Если бы. То есть, он не стал бы делать такую глупость! Да ни за что. Было бы из-за кого так подставляться. Не из-за бывшего же шисюна в самом деле! А может ли шисюн стать бывшим, а брат? — Я не из тех, кто спускает преступления с рук темным заклинателям, — глядя прямо в глаза Лань Ванцзи, ответил Цзян Чэн, — и темницы мои часто используются по назначению. Неизвестно как именно понял его Ханьгуан-цзюнь, но какие-то выводы явно сделал. — Глава Цзян не будет против, если этот человек присоединится к поискам того, кто пропал? — настойчивости второго Нефрита можно было только позавидовать. — И на кой тебе мой счетовод? — подозрительно прищурился Цзян Чэн. Этого счетовода он сам сманил из пиратского клана. Ну как сманил. Вырезал непокорных под корень, а тех, кто был посговорчивее — поставил под свою руку. Счетовод оказался наиполезнейшим приобретением: он выдал пиратскую казну, за пару месяцев привел в порядок весь ворох бумаг Пристани Лотоса и вроде бы отлично прижился в ней. А вот теперь исчез вместе с огромным кушем. Так его растак! — Счетовод? — губы Лань Ванцзи приоткрылись в удивлении. «Засадить бы ему! Поставить в пепел и грязь на колени и прямо в этот блядский рот въехать с размаху», — вдруг подумал Цзян Чэн и сглотнул слюну, — «Ему бы даже могло понравится. Не Вэй Усянь, конечно. Но раз его нет... раз нельзя ему... А как было бы хорошо проделать это с Вэй Усянем. Жаль, что не догадался раньше! Наверное, так с ним и нужно было. Схватить, прижать к земле, повалять как следует, вытрахать всю дурь и не отпускать от себя ни на шаг!» Мысли явно свернули куда-то не туда. — Счетовод. Бумажки там всякие, счета, — Цзян Чэн ткнул пальцем в сторону павильона, рядом с которым валялась стопка наполовину сгоревших бухгалтерских книг, — Вэй Усянь таким бы не стал заниматься. — Я не... — Ты — да. Не знал, что адепты Гусу Ланя умеют лгать, — разговор начинал тяготить. Проклятого счетовода нужно было ловить. Все приходится делать самому! И внезапная разговорчивость молчуна-Ланя раздражала. — Если ты прячешь его... — Ого, до каких интимностей мы уже дошли! А где же приличное обращение? — Не заслужил! — отрубил Лань Ванцзи. — Если ты прячешь его, я найду и заберу! Так и знай! Опять! Опять хочет украсть то, что по праву принадлежит ордену Цзян и его Главе! Виски сжало стальным обручем. Проклятый Лань Ванцзи! Проклятый Вэй Усянь! Проклятая жизнь! — Нет его здесь, хоть в каждом озере поочередно утопись для проверки! — голос почему-то дрогнул. Цзян Чэн сделал шаг вперед, одной рукой вцепился в серебряный гуань на голове у Лань Ванцзи, а другой сжал идеальную нефритовую щеку. — Ты что творишь! — камышовым котом зашипел Лань Ванцзи, но почему-то не попытался вывернуться или схватиться за меч. — Что хочу, то и творю. Моя земля — мои правила, — сказал Цзян Чэн и поцеловал противника злым кусачим поцелуем. Ему ответили тем же, и это было прекрасно. С ненавистью Лань Ванцзи можно было жить. А главное — с ней можно было ждать.