Утопленные мармеладные мишки

On the first day of Chrismas my true love gave to me A drunk who drove into a tree On the second day of Chrismas my true love gave to me Two shattered sculls and a drunk who drove into a tree Twelve beaten children Eleven drive by shootings Ten frozen homeless Nine amputations Eight burned victiums Seven strangled shoppers Six random knifings Five suicides Four beaten wives Three OD's Two shattered sculls And a drunk who drove into a tree

Если честно, декабрь начался паршиво. Точнее, конечно, паршиво начался ноябрь, но всегда есть какая-то иллюзия, что с началом - первым числом или первым днём недели - что-то непременно изменится к лучшему. Однако на сей раз конец ноября выдавался настолько невпечатляющим, что никто не испытывал иллюзий относительно первого декабря. Если еще более честно, Чонгук только третьего декабря узнал, что декабрь, оказывается, вообще наступил. И да, это был большой сюрприз, потому что в отличие от остальных месяцев, которым можно вот так вот незаметно начинаться и заканчиваться, декабрь все же, типа... Ну... Праздничный. Снег, Новый Год, Рождество, новогодние акции и Ласт Крисмас по кругу решительно во всех торговых центрах и магазинах. С первым числом декабря не только должна сбыться или нет та иллюзия с надеждой на лучшее, но и должно наступить понимание, там, настроение... Люди ведь начинают праздновать на самом деле весь декабрь: подготовка домов, украшения, покупка подарков, елки, игрушки, заготовки еды, планирование праздника - все это никогда не всего-то две ночи от месяца. Все это целый декабрь (который вот наступил). А когда выпадает снег уже и говорить не о чем, правда же?.. Только Чонгуку было очень интересно, кто все эти люди (которые вообще замечают, что один месяц меняется на другой, да). Для него например всего лишь была середина двенадцатой учебной недели. И знал он, что она двенадцатая только и исключительно потому, что на тринадцатой большинство преподавателей пообещало объявить даты экзаменов, контрольных, тестов и всего того прочего, что требовалось, чтобы закрыть семестр. Но вообще-то Чонгук, все же (в моменты трезвости ума), питал некоторые надежды на начало месяца, потому что ноябрь действительно выдался слишком поганым. В ноябре, казалось, успело случиться все: от рождения Христа до свертывания Вселенной. Мало было Чонгуку текущих американских горок по учебе, сменяющихся иногда радостью от встреч с друзьями и перебранками с родителями, так еще и его бывший - уже как месяцев десять бывший - написал, что хочет заехать, мол, забыл какую-то свою супер важную вещь у Чонгука на съемной... А в итоге попытался издалека начать беседу, что, мол, не начать ли нам заново, потому что я тут подумал, я такой классный, а ты такой удобный, и вообще. И вообще - Чонгук его прогнал и отморозился, потому что горящий как ведьма на костре дедлайн по микробиологии интересовал его намного, намного больше. И ладно бывший, он был бы существенной проблемой, если бы у Чона еще оставалась к нему какая-то эмоциональная привязанность, но он был от нее чист уже вот полгода точно. Намного хуже ноябрь сделал как ни странно его лучший друг и, да, он сам. Лучший друг, эмоциональная привязанность к которому оставалась, - потому что начал наконец всерьез мутить с крашем всей своей жизни; а краш, падла такая, начал наконец-то отвечать взаимностью, и конечно, от таких вот крутых поворотов Ким Тэхен беззаветно пропал с любых чонгуковых радаров. (Одна из универских знакомых, с которой они вместе помогали убирать лабораторию, даже сказала, что это такая стадия отношений и у нее даже есть какое-то мутное название на психологическом...) Чон Чонгук же сам повинен был в том, что вопреки всему своему пониманию и на самом деле искренней радости за друга, его безумный конфетно-букетный период (и за себя, что больше не придется слушать литры душевных излияний на тему, например, изящности и недостижимости линии носа Мина Юнги...) - вопреки всему этому здравому и светлому внутри себя, Чонгук по Тэхену все равно скучал. Он как-то не заметил, как они стали реже видеться, как уже не выходили по вечерам вместе бегать на стадион, как реже и реже пересекались в их, пятой, столовой, потому что между учебками Юнги и Тэхена была удобнее всего вторая. И нет, Чонгук не чувствовал себя брошенным и преданным (разве что совсем чуть-чуть и только во время особо масштабных фестивалей жалости к себе) - он вполне любил и мог быть один. Вообще, если бы не Тэхен и его непробиваемое, настойчивое "хэй, сосед, давай дружить", у Чонгука до сих пор был бы уровень социализации изолированной пагоды в горах. И Чонгук не жаловался, но время шло, а Тэхен его избаловал. Так что в ноябре Чонгук посвятил свою эмоциональную целостность дурацкому и детскому чувству обиды, мыслям, что вот так и проходит дружба, а после уже угрызениям и злости, потому что такие мысли не должны быть у взрослых, адекватных и самодостаточных людей, которые понимают, что на ранних стадиях отношений очень тяжело уделять время кому-то кроме краша. Еще и такого вредного как Мин Юнги - так что Тэхену вообще-то надо было сочувствовать. А Чонгук сочувствовал себе, а потом себя же за это жрал. И так по кругу. Весь ноябрь. И наверное именно поэтому хотелось, чтобы первое декабря принесло какое-то... избавление? облегчение? настроение?.. Было странно, конечно, что за двадцать три года Чонгук все еще никак не уяснил, что таких чудес не происходит, а первые числа и понедельники - такие же стандартные дни как все остальные... Однако он все еще чего-то, робко и смиренно, ждал. Поэтому, конечно, он расстроился, что вообще все пропустил. Уже к началу декабря (а что к концу-то будет) у него было собрано стандартное (с расширениями) бинго жизненных проблем студента, справляться с которыми не было решительно никаких сил. Дедлайны горели, экзамены приближались, курсовая напоминала неудачный эксперимент доктора Франкенштейна, а чонгуков куратор в госпитале сеульского университета просто резко и бессовестно решил положить хер на своих практикантов и уехать (как говорят, с любовницей) на Гоа. Чонгук вот, может быть, тоже хотел бы отмечать Новый Год на Гоа, а не объяснять десять часов в ректорате, почему он (и еще пять человек) не могут сдать семестровый отчет по стажировке и не могут сделать так, чтобы там появились подписи куратора... Было паршиво - и больше всего от того, что все эти проблемы были не такими уж масштабными и неразрешимыми. Они были до боли ужасными и обычными, тупыми, приевшимися и набившими оскомину. Но все они по чуть-чуть складывались в гигантского десептикона, победить которого шансов практически не было. Вишенку на торт добавил звонок. Родители всегда звонили как по расписанию: каждый месяц в первую его субботу около семи вечера, когда в их доме было время семейного ужина. Отец всегда говорил первым: спрашивал как дела. Не у Чонгука, конечно, нет, - у его будущего диплома с отличием и рекомендательными письмами как будущего успешного эндокринолога. Если у отца было особенное расположение духа он, как хирург, начинал еще и проводить устный экзамен по таким темам, которые именно в этот момент Чонгук забывал как "вашу мать!".. Потом трубка передавалась матери. Еще пару лет назад, Чонгук порывался рассказывать ей о том, что его беспокоило, или делиться интересными снами (у него реально были дико интересные сны) или пытался спрашивать совета в текущих отношениях... Но двадцатилетний Чонгук быстро понял: как и всё остальное, его мать это не интересовало. Недавно правда начал интересовать вопрос "внуков", и она даже очень мягко и по-матерински спросила так, сколько бы детей Чонгук хотел. Очень демонстративно расстроилась, когда Чонгук надолго затянул "э", потому что вопрос был слишком неожиданный даже для его матери. Потому что какие ему - ребенку, студенту-практиканту с приближающимся разочарованием в жизни - дети. Он о себе-то позаботиться не может, но, как и всегда, его родителей это не волновало. В отличие от него, у его родителей не было никаких иллюзий (даже относительно начал недель и месяцев) и у них был план. План чонгуковой жизни, в которую он странным образом не вписывался совсем. ..Ох знали бы они, что у него уже три татуировки есть (мать вероятно бы застрелилась от несмываемого - буквально - позора, а отец предупредительно поджал бы губы и разочарованно вздохнул). И нет, Чонгук уже давно не обижался на них, не канючил и не бунтовал. Он даже незаметно для себя успел принять, что всё за него решено еще до его зачатия. А что? Образцовая семья: папа-хирург, мама-юрист, двое сыновей один краше другого, первый будущий стоматолог, второй - эндокринолог, у первого уже отношения с заранее выбранной дочерью друзей семьи (отец-юрист, мать-личный переводчик), второй тоже такой обзаведется, как только получит диплом и начнет практику. Затем успешная пожизненная карьера, завершающаяся около пятидесяти должностью главного врача, белые, застегнутые на все пуговицы рубашки со скучными галстуками, каждые полгода светские мероприятия по случаю Чосока и Чунджеля, раз в три месяца большой семейный ужин (отчет о жизни), между тем где-то около тридцати дети (двое подряд) и успешное деспотичное воспитание из них будущих юристов, докторов или, на крайний случай, инженеров. Да, Чонгук в детстве искренне думал, что жизнь будет чудесна, интересна и полна сюрпризов. Обычно - уже несколько лет как - он вполне успешно отрабатывал такие ежемесячные разговоры с родителями: отчитывался о своей блестящей успеваемости (давно перестал пытаться жаловаться на то, каким трудом она дается), рассказывал про практику в больнице (в основном, насколько именитые доктора его окружают) и не язвил (пытался не язвить). Но нынешний декабрь преподнес сюрприз, потому что резко отцовский тон в телефоне сменился на тот, каким в былое время Чонгуку приказалось выучить английский и японский, сообщилось, что он поступает на медицинское, что выбирает либо хирургию, либо стоматологию, либо эндокринологию (которая включает в себя хирургию; но об этом никто не предупредил) - либо же катиться к чертовой матери, хотя такой вариант даже не рассматривался, потому что "какой позор". Отец как всегда начал издалека, чтобы за время его монолога Чон-младший успел проникнуться важностью момента (и своего Предназначения). Сам Гук был крайне раздражен (заранее и по другим причинам, но) и как никогда раньше испытывал невероятное желание вылить на отца ту тонну несоответствий себя и "плана", которая вот незаметно накопилась за двадцать три года. Самым обидным, пожалуй, был вещизм. Ведь они любили его, даже баловали в детстве как младшенького, и наверное вот так вот выражали свою любовь... И Чонгук даже научился понимать эту их любовь... Вплоть до подобных разговоров. - ..Миссис Сон недавно общалась с твоей матерью, - голос отца стал неуловимо напряженным и Чонгук впервые за разговор наконец прислушался к словам. (Чонгуковы мысли занимала неразрешимая проблема с гигантской задолженностью по истории медицины, где он должен бы был на днях сдать гигантское проработанное эссе по какому-нибудь важному для истории чуваку, либо про разработку какой-либо из современных методик. А Чонгук так медленно читал и воспринимал информацию: за раз, да, но так медленно и так мучительно, на это требовалась вся имеющаяся энергия, и это было та-ак тяжело и та-а-ак скучно...) - Миссис Сон? - рассеянно зачем-то переспросил он. - Твоя преподавательница по иммунологии, - с упреком напомнил отец (она была шпионом-подружкой семьи и вела у Чонгука одну пару раз в две недели). - Так вот, сын, она, кхм, недавно беседовала с твоей матерью и обмолвилась, что у тебя был странный друг, похожий на этих маргинальных бездельников и дармоедов в рваных узких джинсах и какой-то чуть ли не девчачьей майке; кхм и с которым вы одно время казались очень близкими друзьями, а потом вроде как прекратили общение.. я надеюсь. Так вот, я хотел бы сказать, что... В общем мы надеемся, что у тебя не будет больше подобных странных знакомств, тем более с мужчинами, и ты будешь держаться в принятых обществом рамках общения с теми, кто не является членами твоей семьи. И прежде, чем Чонгук бесанул и позвонил брату с прямым вопросом "я надеюсь ты все еще не рассказал предкам, что я гей?!" - потому что с этой проблемой и всеми из нее вытекающими он пока не планировал сталкиваться, с Чонгуком побеседовала мать, заявившая, что они ждут его на новогодний семейный ужин седьмого января, где помимо прочих родственников будет интеллигентная семья Чхве, у которых есть премилая умная дочь двадцати лет, которая вот прям из кожи вон лезет, лишь бы познакомиться с Чон Чонгуком. Какими-то магическими силами, не иначе, Чон так и не выплюнул "почему бы нам прям там и не пожениться и не потрахаться". Всего лишь бросил трубку, наверняка вызвав у родителей возмущенные вздохи и ахи. Ведь как же, благопристойный мальчик Чонгук!.. Это действительно стало вишенкой. Нет, ладно ханжеские намеки, ладно гомофобия, ладно высокомерие и семейный "сваточный" ужин... Чонгук отвлеченно думал, что ему жалко эту бедную девушку с фамилией Чхве, которой всего-то двадцать, а ее уже в срочном порядке собираются женить на каком-то незнакомом мужике во избежание даже крупицы подозрений, что этот мужик может иметь чуть более тесные связи с мужчинами, чем это предполагает сраное Конфуцианство. Чонгуку стало по-настоящему плохо. Не до истерик, не до слез даже, а до какого-то отчаянного и безвыходного, ужасно депрессивного и неприятного. Застойного. До не желание чего-либо желать. Он наверное не хотел так жить. А раз не сопротивлялся, значит и менять ничего не хотел, так ведь?.. Не в силах противостоять собственному отчаянию и убожеству Чонгук впервые за начало отношений его лучшего друга с крашем, эгоистично и нагло вызвал Тэхена к себе: пить, тяжело молчать, сверля взглядами стену, жаловаться на жизнь и - под конец бутылки виски - обсуждать идеальность задницы нового молоденького препода Чхве Минхо. Однозначно, декабрь начинался и продолжался паршиво.

***

Чонгук не помнил, чтобы когда-то после его двенадцати лет, в их доме как-то особенно и волшебно праздновали наступление нового года, но он почему-то все равно, всегда, как последний наивный идиот, верил в какое-то неоспоримое волшебство этого праздника. Саму вот аксиоматичную магию смены дат: это же как понедельники, как первые числа, только круче - всего раз в год... У них с Тэхеном даже сложились маленькие традиции: они украшали вместе их маленькую съемную квартирку из-за общей слабости к искусственным еловым веткам, приколам по типу новогодних игрушек, развешанных на фикусе; огонькам, гирляндам и мишуре в зверских количествах и полутораметровой искусственной елки с супер-пушистыми ветками. Если честно, наряжать ее была та еще пахота, но последние три года они отлично справлялись под болтовню, смех, миролюбивые перебранки и какое-нибудь фоновое кинцо из числа любимых и засмотренных до дыр. Несколько дней подряд на унылых предпраздничных парах Чонгук ловил себя на мысли, что вся эта семейная и жизненная ситуация настолько вымотала его, что... Что очень хочется, чтобы наконец они запланировали день, когда нарядят комнату, когда обязательно закупятся пончиками и данго. Смешно конечно, учитывая что новогоднего настроения не было вовсе, но, как известно, аппетит же приходит во время еды. Однако Тэхен продолжал молчать. Чонгук знал, что они с Юнги планировали уехать куда-то в горы, в Европу, после экзаменов - чуть ли не первого января - и знал, что Тэ согласился на эту поездку спонтанно из-за чего теперь мотался с паспортом, лыжами, одеждой и всем таким прочим, из-за чего был еще более неадекватной версией себя. Так что Чонгук не торопил. Правда, все решилось как всегда в стиле Тэхена: хаотично, спонтанно и вовсе не так, как предполагалось, и одним прекрасным двадцатым декабря Чонгук получил сообщение, что сейчас придет Тэхен (в их, снимаемую на кампусе квартиру придет), придет наряжать ее, придет с тремя детьми соседей Юнги, которые просили с ними посидеть, и вообще пусть Гук не скучает и лучше сгоняет за пончиками. Гук послушно сгонял за пончиками и принялся как всегда тупо улыбаться: тэхеновой спонтанности ему в жизни (и в себе) не хватало категорически. Тем более он не ожидал пару шестилетних двойняшек в костюмах эльфов, их серьезную восьмилетнюю старшую сестру-снегурочку, Тэхена в костюме оленя (хотя он всегда был в костюме оленя; но сегодня на нем был еще и ободок с рогами) и двухлитровую банку вкуснейшего глинтвейна, который был тэхеновой оплатой за неурочную работу нянькой. Внезапно мир показался чуть лучше чем был, а дети еще и в захлеб рассказывали про утренник, и в глазах их была такая честность, такое волнительное ожидание... - Тебе надо просто забить, мне кажется, - заметил по-философски Тэхен, когда они вешали мишуру на шкаф в прихожей. - Легко сказать, - буркнул Чонгук. - На учебу забить или на эти семейные собрания или на- - Да на них, предков твоих. Я вообще раньше не думал, что тебя это так парит, ну типа "стать доктором по приколу, почему бы и да", но вот после того вечера... Ты прости конечно, я говорил с хеном об этом и- - Да не норм, я понимаю. Юнги-хен умный. - Нет, подожди, он просто сказал, что судя по всему тебе вообще не нравиться то, чем ты занимаешься, - и было бы враньем сказать, что Чонгука не задела обреченность и страх, с которыми Тэ это произнес. - Медицина, жизнь, я не знаю. Вообще все? Типа, я просто раньше думал, что ты из строгой семьи и все дела, но они не пасут тебя как девственницу на выданье, да и ты вроде с ними нормально разговариваешь, и в универе тебе вроде норм... Блин вообще мне стыдно, потому что я получается, херовый друг. - Нет, ты просто придурок, Тэ, - хмыкнул Чонгук, упорно игнорируя соль в чужих словах. В принципе, как только он впервые увидел Мина Юнги, понял, что у того есть доступы к тайным истинам Вселенной и он вовсе не чурается озвучивать их вот так вот запросто. Не удивительно, что с отлетевшим напрочь, не знающем о такте Тэхеном они так славно спелись. - Эй, вообще-то я тут пытаюсь заботиться о твоей недотраханной заднице- - Бля, у нас тут дети вообще-то. Тэ, ты точно придурок. - Табуретка под Чонгуком как будто бы поскрипела в подтверждение. Тэхен только фыркнул что-то близкое к "сам-то". Детям же было не до них: они обхаживали полтора метра елки и спорили, что куда повесить; восьмилетняя серьезная Киу пыталась давить авторитетом, двойняшки ее решительно не слушали. Чонгук вздохнул, Тэхен опасно пошатнулся на своей табуретке. - Вообще, ладно, я просто к тому, что, тебе надо развеяться. Хен сказал, когда я не понял, что это все с тобой происходит вот так, потому что ты просто привык и потому что, как будто пока не знаешь, что можно как-то иначе. И хотя тебя и не пасут, тебя так же далеко и не отпускают и не дают решать... Ну типа это голимо, я знаю, но, может, тебе просто надо куда-то съездить? Сделать что-нибудь... э-э-э... Такое. - Какое "такое"? - Чон снова хмыкнул и размотал внушительную гирлянду, кое-где умело подклеенную изолентой. Праздником прям так и пахло (морозом из окна и разогретым глинтвейном с кухни). - Я не спорю и наверное, я все это знаю, но... Как раз смысл в том, что с этим ничего не поделаешь?... Съездить куда-то?.. Куда? И зачем? Я из страны года три не выезжал, потому что "учеба", "сын, практика", "вот мой знакомый в госпитале святого кого-то там может взять тебя на стажировку"... Бля. Вообще, конечно, тоска. Ну а если сделать? Сделать что? - Не знаю, что-нибудь такое, - Ким демонстративно и эффектно взмахнул руками, обводя глазами прихожую. - Что-нибудь, чтобы если твои узнают у них бы типа прям шарики за ролики заехали. Что-нибудь эпичное!.. Грандиозное!.. - Хах, я уже гей и у меня уже есть татуировки. Я мог бы залететь для полноты картины, если бы мог, да и то... Хотя тот день рождения в клубе даже мне вспоминать иногда мерзко. - Они понимающе переглянулись, Тэхен старательно сдержал геенский хохот. - Хотя было неплохо. Тэхен перестал сдерживать хохот и от мрачной темы конченности чонгуковой жизни, к чоновой превеликой радости, они перешли на обычное обсасывание аниме, игр, новых сериалов, которые никто из них не смотрел, фотовыставки в Мьендоне и задницы нового молоденького препода Чхве Минхо. Постепенно становилось как-то спокойно. Суматошное украшение маленькой квартирки с постоянной слежкой за тем, чтобы никто из детей не вышел на балкон, бурные рассказы Тэхена со стремным ассоциативным рядом, споры из-за "где что лежало и почему оказалось в другом месте" - потрясающе отвлекали от насущных проблем, а когда Чонгук еще и рассказал про ноябрьский закидон бывшего и про то, что он отныне и навсегда "маргинальный бездельник и дармоед в рваных узких джинсах и какой-то девчачьей майке", они вообще начали только ржать и отпускать неустаревающие едкие шуточки по поводу и без. Пока Тэхен опять не начал задумчиво и глубокомысленно намекать, что Чонгук вот уже наверное год ни с кем не встречался, а возможно даже и не трахался с живыми людьми, а это тоже влияет на внутренний покой. Чонгук только вздыхал и пытался отнекиваться, а в итоге защитился с помощью детей, невнятно прокричав "ой, Киу-я, не лезь туда, давай я помогу"... Дети, ползая вокруг елки и не переставая спорить, какую игрушку куда действительно следуют повесить, обсуждали, кто что хотел бы на Новый Год. Двойняшек крайне интересовала приставка - вот прям такая, какую они каким-то образом откопали у Чонгука рядом с теликом, Киу же задумчиво и очень глубокомысленно говорила об абстрактных вещах, вроде "парня, чтобы держаться за руки как дораме, но это все равно мерзко", новом альбоме ее любимого гёлс-бэнда и попугае, хотя и мама, и папа почему-то со смехом утверждали, что он слишком быстро умрет, а Киу будет слишком сильно плакать и слишком часто спрашивать, почему он так быстро умер, так что нет. Чонгук искренне проникся. - Тэхени-самчён, а что ты хочешь на Новый Год? - вдруг спросил один из двойняшек и Гук предательски прыснул. Не далее чем двадцать минут назад они с Тэ с болящими от гогота животами обсуждали, какой пак новогодних вибраторов и искусственных членов нужно заказать, чтобы Юнги-хен перестал ворчать и жаловаться на больную голову (Тэхен безбожно алел, выглядел отвратительно счастливым, пару раз вворачивал наигранное "я и сам неплохо справляюсь", а потом снова, ржа как конь, старался доказать преимущество розового дилдо над натуралистичным с присоской...) Чонгук снова прыснул, когда в ответ на вопрос Тэхен - человек с черным поясом по отсутствию такта - смачно подавился глинтвейном и, краснея как закатное небо, закашлялся и запутался в почти распутанной мишуре, которую дети отчаянно требовали обернуть вокруг елки снизу (потому что им виднее). Дети тоже радостно засмеялись, да так громко, что первый звонок тэхенова телефона никто не услышал. - Я. Ну... Я хотел бы новую программу для веб-дизайна, - подумав, проговорил наконец Тэхен с потрохами сдававшим его видом человека, который мыслями все еще пребывал в секс-шопе. - А как это? - немного разочарованно протянули в ответ дети. Чонгуку все еще было смешно. - Ну это такая штука, чтобы рисовать внутри компьютера и проектировать всякие разные вещи. Вот ты например представляешь, какой э-э ну дом для куклы хочешь, да, и вот чтобы точно это объяснить другим, ты можешь взять такую программу и внутри нее прям подробно нарисовать этот дом. - Как в мультике что ли? - хлопая глазами, закивал один из двойняшек. Тэхен квадратно улыбнулся в ответ, и хотя по его лицу явно было видно, что он готов был объяснять до последнего, он только смиренно покивал. - Да, как в мультике. - Гуки-самчён, а ты? Что бы ты попросил у Санты на Новый Год? - ректорским тоном протянула Киу, и, как во второсортной драме, Чонгук встретился взглядом со своим отражением в блестящем серебристом шаре, который он вешал ближе к верхушке елки. Отражение тоскливо поджало губы и отвело безжизненный усталый взгляд прочь. - Ну... Честно говоря, Чонгук уже думал: о подарках и всем таком... Но в мыслях царил идейный вакуум. Друзья всё спрашивали, нет ли чего-то такого, что ему было бы нужно (чтобы подарок оказался полезным), родители учтиво сообщили, что он уже взрослый мальчик, поэтому подарочные деньги "от семьи" они отправят ему на карточку, с Чонхеном они как всегда забились празднично сходить вместе в элитный клуб в центре... Но Чонгук понятия не имел: ни что ему было бы нужно, ни на что потратить родительские деньги, ни даже во что одеться на вечеринку в клубе. Внутри разрасталось бессмысленное и беспощадное черное пятно. Оно говорило "зачем" и "а какая разница", потому что зачем что-то делать и какая разница, что получать, если в итоге вся его жизнь уже за него решена. Ему не хотелось ни новою приставку, ни очередной релиз любимой игры, не хотелось новых шмоток или походов по злачным молодежным местам. Потому что "зачем". Он было думал, отложить деньги на новый широкоугольный объектив - в конце концов фотография давно была его хобби, но... Чонгук редко доводил какие-то свои хобби до конца: какая разница, если он все равно станет врачом и будет работать шесть-один в неделю, а в выходной просто отсыпаться от двенадцатичасовых смен. Да и зачем тратить деньги на объектив, если он все равно в итоге останется где-то стареть и пылиться... Так что если бы у Чонгука реально была возможность попросить что угодно у кого-то волшебного вроде Санты, Чонгук, поджав губы от кислости своих по-старчески скучных рассуждений, скорее всего попросил бы настроения. Такого былого, детского, счастливого. При котором горы снега на улице вызывают желание бегать и смеяться, при котором любые семейные проблемы кажутся суетой сует, потому что на самом деле он принадлежит лишь сам себе и после универа может заниматься на самом деле чем угодно, пусть и без отчего благословения. Настроения, при котором никогда не бывает ощущения, что жизнь закончилась, при котором хотелось и позволялось себе стоять по два часа на улице с задранной головой и ловить языком крупные снежинки. Настроения, при котором, наконец, не было бы дурацкого тревожного ощущения, что легкое как перышко, новорожденное чувство праздника исчезнет из чонгуковой жизни как только детей вернут родителям, а сам Тэхен опять скажет, что ночует у Юнги-хена. Тэхенов телефон зазвонил раньше, чем Чонгук успел сформулировать какую-нибудь приемлемую для детей ложь. Дети же заинтересованно переключились на совместные с Тэхеном поиски его телефона. А там очень громко и отчетливо матерился Мин Юнги. - Ал- Да. Чт-.. Что?... Хен. Хен!... Я не слышу- Тебя плохо слышно. Плохо слышно, Юнги-хен. Хен? Что случилось? Итак, примерно таким образом Чонгук и оказался тридцать первого декабря вечером в аэропорту Инчона в компании полного одиночества, плотно упакованного тэхеновыми новыми лыжными вещами чемодана, чехла с собственными, еще недавно пылившимися на антресолях лыжами (полупрофессиональными на минуточку), билета в, мать ее, Швейцарию и прекрасного ощущения внутреннего покоя (и собственного бессмертия). А что? Он досрочно написал те экзамены, по котором не было функции автомата, закрыл остальное "автоматом" и договорился с преподом единственного своего проблемного предмета, что напишет злосчастное эссе лучше на каникулах и хорошо, чем сейчас и кое-как, и уже потом сдаст в качестве пересдачи (препод вздохнул и пошел на уступки). Друзья со всем пониманием отнеслись к тому, что он в гордом одиночестве собрался ехать в другую часть света, даже удивленно покивали, мол, давно пора. А Тэхен и, особенно, сломавший ногу и вывихнувший руку Мин Юнги были крайне рады, что хотя бы одну невозвратную путевку и бронь в отеле удалось пристроить; в то время как Чонгук пристроил подарочные родительские деньги в уплату половины поездки, хотя друзья и сопротивлялись поначалу. Родителям же Чонгук вообще ничего не сказал. Кроме сухого "с Новым Годом" в семейном чате в день вылета (тридцать первого). Он вообще планировал не включать симку после пересадки в Хельсинки: с Тэ они все равно держали связь по интернету, да и... На чистоту. Держать связь Чонгук ни с кем не хотел, и он был очень благодарен тому, что Тэхен - действительно лучший друг - понимал это и принимал, не проявляя излишний родительский контроль. Чонгук стоял в оживленном аэропорту в очереди на паспортный контроль и думал, что неважно: декабрь ли все же заканчивался не так плохо или же, наоборот, хорошо начинался год - потому что, главное, было зудящее и странное, давно забытое чувство, которое неуверенно начинало возиться внутри. Чувство, издали напомнившее выражение "вкус жизни", который в последнее время состоял у Чонгука в основном из острых и кислых, но все равно невнятных перепалок с преподавателями и родителями. А они, родители, были сейчас не просто далеко, но и еще в глубоком неведенье (впрочем, как и всегда).