Круг семьи

      Когда отец всех квинси разлетелся в пыль из рейши, Урюу прерывисто вздохнул, словно его грудь отпустили незримые цепи. Вместе с долгожданной свободой пришла пустота, но не вкус победы.       Неужели это и вправду всё? И что же дальше?       Урюу покосился на Ичиго, на лице которого читалось такое же недоумение. Общность их чувств казалась сейчас странной, даже комичной, ведь они никогда толком не дружили, да и враждовали не всерьез. Но молчать рядом с ним было по-своему уютно.       Наверное, это и есть семья. Не друзья, не враги, но внезапно — троюродные братья. Седьмая вода на киселе… Но много ли родни осталось у Урюу в принципе? Троюродный брат — уже неплохо. Даже если это Куросаки.       — Исида… — заговорил новоявленный родственник, и Урюу слегка дрогнул.       Куросаки в роли родни, может, не так уж и плохо, но привыкнуть к этой абсурдной мысли еще предстоит.       Урюу выжидающе глянул на Ичиго, но продолжить тому не дали; подоспели шинигами всевозможных рангов, чтобы изучить место битвы и останки Короля Душ. Не обделили вниманием и временного шинигами с квинси-предателем; их дотошно допросили о случившемся. Ичиго мигом оживился и в красках расписал битву, не забыв подчеркнуть роль Урюу, и тот подавил усмешку. Что ж, родственничек отвел от него суд, зато кара нависла над остальными выжившими квинси, и от этого не легче. Скорее — гадливее. Принца-гемишта не особо-то и уважали в Шаттен Берайхе, но клеймо двойного предателя окончательно въелось в душу и горечью осело на языке.       Допрос все не кончался, но весь удар Ичиго принял на себя, и Урюу, не проронивший ни слова, в итоге перестал слушать; вопрос «что же дальше» затмевал всё. И потому он не заметил, как шинигами разошлись, унеся с собой все разговоры, а кто-то тронул его плечо — и заставил встрепенуться.       Ичиго, кисло улыбнувшись, махнул на прощание рукой и ушел со своим отцом. Значит, хлопал по плечу не он.       Урюу тяжело вздохнул. Все-таки троюродный брат — не последний родственник, а «один из».       — Думаю, можно возвращаться, — ровно бросил Рюукен и, не дождавшись ответа, развернулся, уверенный в том, что сын безоговорочно пойдет за ним.       И Урюу оправдал его ожидания. Как и всегда. Как и тогда, когда отец называл его дураком и предвосхищал безрассудство.       Рюукен повел его к Вратам Солнца. Забавное название для портала, окруженного вечной зимой — под ногами хрустел снег, а холодок пробирался даже под форму. Зато ее белый цвет идеально сочетался с сугробами. И с волосами Рюукена.       Интересно, что заставило его так одеться? И где он взял форму?       Когда Хашвальт сделал предложение, от которого невозможно отказаться, Урюу заодно узнал, что отцу удалось такое же предложение отклонить. И эта принципиальность Рюукена делала еще более ироничным то, что он таки примерил рыцарскую форму. Урюу пожалел, что не взял с собой фотоаппарат. Отличная бы вышла фотка на память! Но Рюукену пришлось бы постараться, чтобы не затеряться на фоне снега. Спасти вероятный фотошедевр могла только контрастно-зеленая ель. И шапка Санты на белой макушке.       Смешок удалось замаскировать под кашель. Вроде бы Рюукен ничего не заметил, раз не высказался про самый верный признак беспричинного смеха.       Отец не поддерживал его стремление быть квинси и ничего не говорил про их наследие, и Урюу обижался. Теперь же, зная всю правду, Урюу понимал, почему Рюукен держался подальше и отдалял его. Своеобразная забота, пусть и в странном стиле. Но особенно трогало то, что отец подначивал Урюу за отсутствие таланта, а не за нечистую кровь.       С другой стороны, узнать всю правду хотелось именно от Рюукена, а не от Яхве. Тем более — не от Яхве, который набивался Урюу в отцы, будто биологического тому было мало.       Входя с Рюукеном во врата — от которых у него удачно нашелся ключ — Урюу подумал: не пора ли сказать это вслух?.. Одно слово, которое по отношению к Яхве не смущало так, как к Рюукену. Хотя должно быть наоборот. Ведь это слово Урюу когда-то уже говорил.       Пока он набирался решимости, врата перенесли их с отцом в мир живых.       Значит, не сегодня.       Опознав улицу Каракуры, Урюу с тем же молчанием повернул в другую сторону — в сторону дома, который он ни с какой семьей не делил.       Но вдруг его крепко схватили за руку.       — Куда собрался?       — Куда же еще? — цыкнул Урюу раздраженно. — К себе домой.       — Ох, вот как, — снисходительно покачал головой Рюукен. — Я поговорил с хозяйкой квартиры и забрал твои вещи. Больше ты там не живешь.       Урюу, оторопев, не сразу нашелся с ответом.       — Что ж, поищу новое съемное жилье.       — Ах, да. Подработки у тебя тоже теперь нет. Хозяйка ателье была очень любезна.       У Урюу задергался глаз. Он прекрасно понимал, к чему клонил отец, но поддаваться не хотелось. Зачем Рюукен вообще это устроил?!       — Тогда…       — Будешь искать новую работу? Но все твои пожитки — у меня. Пойдешь прямо в форме Ванденрейха? — Рюукен насмешливо поднял брови. — А потом в психушку. И вызволять я тебя не буду. По крайней мере, не сразу. Неделька отдыха в мягких стенах пойдет тебе на пользу.       — Что ж, — чуть повысил голос Урюу и вырвал руку из хватки, многозначительно поглядев на облачение отца. — Думаю, я буду не одним таким пациентом в психушке.       Рюукен, выдержав паузу, вздохнул. Неужели красноречие иссякло?       — Ты и так не один. И никогда не был один. К тому же, ты еще несовершеннолетний. Где, по-твоему, должны жить дети?       «С родителями», — подумал Урюу, но прикусил язык вовремя. Не хватало еще тешить самолюбие Рюукена! Но и возразить было нечего.       — Идем домой.       Рюукен развернулся, и Урюу снова поступил так, как отец ожидал — безоговорочно пошел следом. Но, к своему легкому злорадству, хотя бы удержал заветное слово невысказанным.       «Не очень-то и хотелось», — фыркнул про себя Урюу, но знакомая пустота вернулась. Эта пустота — упущенная возможность.       Но она — не последняя, как и Куросаки — не последний родственник.       

***

      Жить с отцом — как когда-то в детстве — оказалось не так уж и страшно. Время, проведенное в Ванденрейхе, открыло Урюу глаза на то, что колкость Рюукена была лишь ширмой, возведенной непростой юностью. Юностью, от которой он берёг своего сына, пусть и таким неуклюжим способом.       Много слов осталось невысказанными — тему Ванденрейха они не затрагивали. Не возвращались ни к злосчастной униформе, ни к стреле, выкованной из сердца Канаэ, ни к ключам от Врат Солнца. Любил ли Рюукен жену? Был ли ребенок от нее желанным? Каким на самом деле был Сокен, который скрывал от внука не меньше правды, а порой откровенно лукавил?       Время шло, а Урюу не решался бередить эти темы первым, да и в Рюукене желание не прослеживалось. Волновался ли он тоже? Или стер это из своей жизни так же, как и связь с потусторонним?       «Впрочем, какая разница», — подумал Урюу, надевая шар на елку. По крайней мере, европейские традиции Рюукен не стер из своей жизни точно, раз в один декабрьский день притащил домой эту елку.       Что же дальше? Шапка на белую макушку и фотка на память?       Урюу бы посмотрел с удовольствием. И даже бы сфоткался рядом.       Несмотря на европейские традиции, в храм они все же сходили, но в привычном молчании — просто в какой-то момент Рюукен объявил, что пора. Считалось ли это семейным торжеством? Урюу не знал. Но, молясь богам и загадывая желание бок о бок с Рюукеном, он определенно ощущал себя частью семьи.       

***

      Наутро Рюукен обнаружил под елкой подарок и приложенную к нему открытку. Хмыкнул, припомнив все разы, когда Урюу убегал, оставляя записки — но в нынешний раз сын мирно спал дома.       В их общем доме.       — Поздравляю с новым годом, отец.       Или все же не спал.       А решился вслух сказать то, что написал в открытке.       — Тебя тоже.       Что ж, теперь очередь Рюукена на что-то решаться.