Безумие

— …Я хочу умереть. — Размечтался. Одно это слово могло бы повергнуть Ши Цинсюаня в бездны отчаяния, но дальше отчаиваться было некуда. Сердце, переполненное страхом, тоской и горем, просто не вмещало в себя ещё больше боли, не могло выдержать; казалось, ещё капля — и оно лопнет, тихо треснет и истечёт кровью, а потому бывший Повелитель Ветров не ощутил ничего, кроме смутного безнадёжного осознания, что окончание кошмара ему не светит, а впереди — неизвестность и неопределённость размером с вечность. Он поднял на Хэ Сюаня мутный, почти остекленевший взгляд — и тотчас же мир вокруг погрузился во тьму. Но лишь для того, чтобы вернуться снова. «Я проснулся. Верно, это был сон. Я сейчас встану — и всё будет в порядке», — подумал про себя Ши Цинсюань, прежде чем открыть глаза. Но напрасно. Стоило ему разлепить веки — и душу постигло жестокое разочарование. Кругом — не светлый и богато украшенный дворец Повелителей Ветров и Вод, не роскошная спальня, а небольшой зал, почти пустой и охваченный полумраком. Ши Цинсюань действительно лежал на кровати, вот только то было совершенно не его ложе, да и руки его оказались крепко привязаны к изголовью. Опять. Инстинктивно хотелось повертеть головой и осмотреться по сторонам, но юноша подавил в себе это желание. Больше всего на свете он боялся сейчас увидеть где-нибудь поблизости его. Того, кого столько времени называл лучшим другом. Того, кто убил его старшего брата. Снова напрасно. Прошло едва ли несколько минут, прежде чем где-то рядом прозвучал знакомый низкий голос: — Уже проснулся? Ши Цинсюань сделал глубокий вздох и снова закрыл глаза, поплотнее сомкнув веки. С губ сорвалось еле слышное: — …Нет. Он не пробудился, он ещё не пробудился, всё это просто дурное сновидение. Нужно лишь позволить кошмару выветриться из своей головы, забыться обычной пустой дрёмой — а потом, очнувшись, вскочить с постели и побежать к брату. Тщетно. Пробуждение не наступало. У Цинсюаня начинала болеть голова, глаза кололо от невидимого песка, а связанные над головой руки основательно затекли и почти потеряли всякую чувствительность. — Может, прекратишь маяться дурью? Цинсюань не ответил. Ему было попросту нечего отвечать. Какой дурью? Что именно он делает не так? Повисла пауза. — Я могу отвязать тебя. Но лишь при том условии, что ты не станешь орать и пытаться убегать. Все твои попытки заведомо бесполезны. Юноша снова не произнёс ни слова. Мысли не складывались в речь, язык не поворачивался во рту, тело и разум словно подверглись оцепенению. Он всё ещё помнил и понимал, что произошло, — и одновременно не мог понять ничего. Снова томительная пауза. Затем над лицом Ши Цинсюаня нависло другое лицо. Знакомое. Родное. Страшное. В него вперился холодный изучающий взгляд жёлтых глаз. Черты Хэ Сюаня не выражали ничего, кроме бесстрастного равнодушия. Цинсюань невольно сглотнул, попытался что-то пролепетать — и сам не услышал, что сказал. Демон коротко хмыкнул и взялся ледяными пальцами за его подбородок. Затем последовал короткий хлопок по щеке. Второй. Третий. Что-то похожее на искорку возмущения промелькнуло в глазах Цинсюаня, но тотчас погасло. Кто он такой, чтобы сопротивляться? Если всё пережитое им — действительно правда, действительно произошло на самом деле, то… — Гм. Черновод выпрямился. Послышался шорох верёвок. Руки Цинсюаня сложили на груди. После этого демон отошёл и уселся где-то неподалёку. Юноша боялся пошевелиться. — Ты можешь двигаться, если хочешь, — прозвучало спустя неопределённое время. — Я не разрешал только орать и убегать. Но немало усилий потребовалось Ши Цинсюаню для того, чтобы заставить себя хотя бы сесть на постели и съёжиться в комок, подтянув колени к подбородку. Если он не может уйти — то ради чего ещё ему двигаться? — Т-ты… Ты всё ещё… Не… Не убьёшь меня, да, Мин… М… Господин Хэ? Демон отчего-то на мгновение поморщился. И отрицательно качнул головой. — Т-тогда что ты… Ты хочешь… Пытать меня в наказание за украденную судьбу? Смерти моего брата… было недостаточно? — каждое слово вырывалось изо рта с огромным трудом. Хэ Сюань помолчал и наконец отозвался: — Я ещё не решил. Цинсюань остался сидеть, тихонько покачиваясь вперёд-назад. Что-то похожее на надежду, глупую, слабую, но надежду, ещё теплилось в его душе. То и дело его взгляд обращался к застывшему в стороне на стуле демону, пока наконец, собрав последние остатки решимости, он не осмелился как можно громче заявить: — Мин-сюн, подойди. Хэ Сюань вопросительно приподнял бровь и действительно приблизился, возвышаясь над своей жертвой мрачной фигурой. — Наклонись, пожалуйста. — Что за ерунду ты опять придумал? — недовольно поинтересовался Черновод, но нагнулся… и тотчас же в его ворот отчаянно вцепились две тонкие белые руки. — Мин-сюн! — Цинсюань шептал тихо, быстро, истерично, сжимая одежду «друга» и утыкаясь носом в его плечо. — Мин-сюн, что со мной такое?! Я застрял во сне?! Меня околдовали?! Это всё бред, правда? Я дома? Я у тебя дома? Где я, Мин-сюн?! Помоги мне отсюда выбраться! Спаси меня, Мин-сюн! Ты мой лучший друг, ты должен меня спасти! К горлу подкатил комок, глаза готовы были вот-вот наполниться слезами — не то отчаяния, не то облегчения. — Ты бредишь, — послышался короткий холодный ответ. — Но не в том смысле, в каком тебе хотелось бы. Бывшего Повелителя Ветров грубо оттолкнули на постель. Хэ Сюань отошёл в сторону, в дальний угол, укрытый темнотой, и вернулся оттуда, сжимая в руке волосы оторванной головы Ши Уду. — Ты не спишь и не околдован. Вот тебе доказательство. Не надейся. Ши Цинсюань посмотрел на мёртвое лицо брата, на незрячие распахнутые глаза, окровавленный раскрытый рот, впалые щёки — и внутри него что-то взорвалось. Его подбросило на кровати — и в следующий миг он уткнулся лицом в подушку, заходясь в крике и даже не соображая, плачет или нет. Надежды не осталось. Он один, один, наедине с самым страшным существом во вселенной, и некому здесь ему помочь. …Дни слились в одну непроницаемую пелену. Ши Цинсюань не понимал, сколько прошло времени, минул ли час или целая вечность. То ему казалось, что он заточён в мрачном зале год, а то — что его приволокли сюда пару минут назад. В отсутствие Хэ Сюаня он беспорядочно метался туда-сюда от стены к стене, избегая приближаться к углу, где стояла голова его брата, в присутствии демона — лежал на кровати и молился, молился, молился. Кому? Богам? Небесам? Мирозданию? О чём? Спасти его? Воскресить брата? Повернуть всё вспять? Временами, изнемогая, Цинсюань лепетал Хэ Сюаню, собирая остатки разума: — Убейте меня, молодой господин Хэ. Я согласен расстаться с жизнью, давно согласен! Но каждый раз ответ был короток и решителен: — Нет. Между тем с самим Чёрным демоном Чёрных вод происходили изменения. Периодически он приносил бывшему Повелителю Ветров еду. И первые несколько раз так и съедал её сам. Кусок не лез юноше в горло, он не мог ни смотреть на пищу, ни даже думать о ней, лишь единожды попытался проглотить хоть что-нибудь — и его чуть не выворотило. Однако в конце концов пришлось есть. — В твоих интересах начать наконец-то жрать. Я не намерен тратить свои деньги впустую, у меня нет персональной сокровищницы, чтоб ты знал. Не нужна еда — ну так я тебе найду демоническое снадобье неизвестного происхождения, чтоб от голода не сдох, а какие у тебя после этого пойдут побочные эффекты, меня решительно не волнует. Может, вторая пара ушей вырастет, может, сознание потеряешь, а может, не вылезешь из отхожей комнаты. Угроза подействовала. Глотать «демонические снадобья неизвестного происхождения» Цинсюань откровенно боялся. Он покорно поглощал все скромные порции, приносимые ему Черноводом, и в какой-то момент, когда рука последнего случайно коснулась его руки, отметил про себя кое-что необычное. Обычно ледяное тело как будто горело огнём. — Что с тобой? Ты нагрелся? Зачем? — Не твоего ума дело. Ешь и не задавай лишних вопросов. Если бы сознание Ши Цинсюаня было по-прежнему ясным, а Хэ Сюань вёл себя менее скрытно и сдержанно, неладное всплыло бы наружу уже давно. Бывший Повелитель Ветров заметил бы, как дрожат порой руки его похитителя, как он морщится и хмурит брови, словно от сильной головной боли, как кидает на дверь зала раздражённые, полные тоскливой злобы взгляды. Однако то, насколько всё плохо, стало понятно лишь теперь. Хэ Сюаню не нужно было дышать — однако Ши Цинсюань готов был поклясться, что слышит тяжёлое, прерывистое дыхание. Он не мог заболеть и свалиться с температурой — но его била всё более крупная дрожь, будто от озноба. Из горла вырывались звуки, напоминавшие тихое рычание. Когда ладони Черновода потянулись к голове, бывший Повелитель Ветров, сглотнув, осмелился позвать: — Господин Хэ? Что случилось? Что происходит?.. — Заткнись! — сурово рявкнули на него. Цинсюаня передёрнуло. Он отполз на кровати подальше к стене, однако спокойно наблюдать не смог. Из глубины души поднималась волна неконтролируемого, всепоглощающего страха — точно такого же, как тогда, в последние минуты перед гибелью брата. Юноша всем нутром чуял беду, и неизвестность лишь сильнее заставляла его паниковать. Чёрный демон сходит с ума? Но если так, он же может прямо сейчас убить своего пленника! Прямо вот тут, на месте! …С другой стороны, не об этом ли умолял его Цинсюань, отчаявшись дозваться в молитвах хоть до кого-нибудь? — Господин Хэ… — Замолчи. — Послушай… — Закрой рот! — Я хотел спросить… — Заткнись! Хэ Сюань резко обернулся, и в глазах его полыхнула такая ярость, что Ши Цинсюань, поперхнувшись, действительно затих. Он дрожал от ужаса, прерывисто дышал через рот и смотрел на демона широко раскрытыми немигающими глазами. — Для. Твоего же. Блага. Молчи. Юноша слабо кивнул, крепко прижал к губам обе ладони и застыл, не решаясь сдвинуться с места. Хэ Сюаню меж тем становилось всё хуже. Он оперся о край стола и замер на какое-то время, стискивая столешницу так, что по деревянной поверхности пошли трещины, затем вдруг взметнулся, издав страшное горловое рычание, и резко развернулся, взмахнув руками. Несколько чёрных, как смоль, водяных стрел сорвалось с его пальцев и вонзилось в стену, пробив её, следом за стрелами вскоре отправился злополучный стол. Дерево разлетелось на куски, один из них полетел прямо в сторону Цинсюаня и, несомненно, пробил бы ему лоб насквозь, если бы Хэ Сюань не успел среагировать и не отпихнул молниеносно своего пленника собственным телом. Ши Цинсюань оказался подмятым под своего похитителя, чужие руки крепко прижимали его запястья к постели. Он окончательно перестал понимать, что происходит, и поддался закипающей панике. Где-то по краю сознания скользнула мысль, что сопротивляться сейчас опасно, неуместно, бесполезно — но тело отказывалось слушаться. Он непроизвольно забарахтался и взялся вырываться, крича: — Не надо! Господин Хэ! Мин-сюн, Мин-сюн, да что с тобой, перестань! Я много раз просил тебя убить меня, но зачем же вот так?! Что с тобой?! Очнись! Помогите! Спасите! Если хочешь убить меня, то убей уж лучше прямо сейчас, прямо сейчас, но без этого всего, без этого!!! — Заткнись!.. — приказал Хэ Сюань срывающимся голосом, однако разжать пальцы уже не смог. Его лицо становилось всё более страшным, глаза как будто стали глубже и потемнели, в них бродил дикий демонический огонь, а рот кривился, словно от всепожирающей боли. Если бы только Цинсюань хоть немного отдавал себе отчёт в том, что творит. — Перестань! Перестань! Сделай хоть что-нибудь! Отцепись! Уйди! Отпусти! Очнись! Убей прямо сейчас! Брат, брат, спаси меня! Забери, забери! Кажется, упоминание брата послужило спусковым крючком. Хэ Сюань с силой тряхнул юношу так, что тот приложился затылком о спинку кровати, а затем с силой дёрнул за руку на себя. Послышался треск ломающейся кости. Цинсюань завопил так, что у самого едва не заложило уши. — А-а-а-а-а-а-а!!! — Да заткнёшься ты или нет?! Ярость демона вышла из-под контроля. Рассвирепев, он отвесил Ши Цинсюаню пощёчину, а затем и вовсе сбросил его на пол. Юноша ударился сломанной рукой — и завыл ещё отчаяннее. Из-за болевого шока из глаз покатились слёзы, к крикам примешались всхлипы. Но, похоже, любые звуки раздражали Хэ Сюаня лишь сильнее. Что мог сделать обычный человек во власти Непревзойдённого Князя демонов? — Быстрее, быстрее… Пожалуйста, не надо!.. Не так!.. Цинсюань не мог определиться, хочется ему спастись или умереть. Он просил о гибели — и беспорядочно метался, инстинктивно ища хоть какой-то возможности спрятаться. Он всхлипывал, умолял, кричал и отползал — и, на свою беду, нарвался на ещё одну травму. С резким хрустом сломалась его нога. Безумие захлестнуло его разум. Он не соображал, что говорит, не понимал, что чувствует, сознание балансировало на грани отключки. В последний раз, уцепившись за единственный более-менее чёткий оставшийся образ, он отчаянно и громко позвал: — МИН-СЮН!!! И наступила тишина. Затем — звук удаляющихся шагов и громкий хлопок дверью. Ещё позже — снова хлопок, снова шаги и скрежет какого-то пишущего предмета. Цинсюань с трудом заставил себя поднять голову и посмотреть на Хэ Сюаня. Тот приблизился, подхватил его на руки, пинком ноги распахнул дверь и вышагнул наружу. В лицо изнемогающему от боли и страха Ши Цинсюаню пахнуло холодным осенним ветром. Хэ Сюань прошёл пару улиц и высадил его на обочине. Юноша в последний раз увидел прямо перед собой жестокие жёлтые глаза. Демон медленно проговорил, выплёвывая по одному слову: — Исчезни из моей жизни. И — круто развернулся и ушёл. Ши Цинсюань остался один посреди города. Небо над ним, и без того уже довольно тёмное, стремительно наливалось чернотой: должно быть, недавно миновал закат. Кругом не виднелось ни души: горожане, по-видимому, уже разошлись по домам. Но Ши Цинсюаню и в голову не приходило кого-то искать и звать на помощь. Он сидел на земле, зябко съёжившись, дрожал от холода и боли — и не осознавал этого. Он вообще не понимал, где находится и что ему теперь делать. Лишь за полночь, когда холод стал основательно пробирать до костей, он наконец с трудом поднял голову, пошевелился — и тотчас застонал. Рука и нога. Его конечности сломаны. Что же это он, в самом деле… В разуме засветилась одна-единственная отчётливая мысль: нужно найти лекаря. Он попробовал встать — и сразу беспомощно рухнул, вскрикнув: тело отозвалось нестерпимой резью. Несколько последующих попыток привели к тому же результату. Кое-как Цинсюаню удалось подняться, хватаясь за стену дома, но он не смог сделать и шага: ковылять оказалось ещё больнее, чем стоять. Оставалось ползти. Он, некогда Повелитель Ветров, теперь передвигался на четвереньках, припадая на одну руку и подволакивая одну ногу. Счастье, что земля была сухой, и вместо грязи на его подол налипала всего лишь пыль. Куда ему подаваться? Преодолев пару чжанов, юноша вдруг сообразил, что не имеет ни малейшего понятия, где искать лекаря. В ночной тьме он даже город не узнавал, что уж говорить о людях, чья профессия несколько столетий была ему без надобности. Собрав в кучу разбредающиеся в голове мысли, Ши Цинсюань кое-как вполз на ближайшее крыльцо и что было сил заколотил кулаком в дверь. — Ты кто такой? — ему открыл мужчина средних лет, заспанный и явно не расположенный общаться. — Чего долбишься в такое время? — Помогите! — Цинсюань с мольбой взглянул в его лицо. — Мне нужно лекаря! — Ну так и ступал бы к лекарю! Для чего беспокоить посторонних людей среди ночи? — Я не могу идти, я совсем не могу идти… — бормотал Цинсюань. Мужчина немного помолчал, ушёл вглубь дома и через пару минут вернулся с большой зажжённой свечой. Огонёк озарил измученное лицо бывшего небожителя и заляпанную кровью одежду. — Мама дорогая… Молодой господин! — похоже, наряд юноши заставил хозяина дома немного переменить мнение. — Что с вами приключилось? Неужели на вас напали разбойники? Подождите, я помогу вам пройти в дом… Больших усилий Ши Цинсюаню стоило кое-как пробраться внутрь дома и пристроиться почти у самой двери на табуретке. Мужчина, ворча что-то себе под нос, поспешно оделся и удалился на улицу. Лекарь действительно прибыл — правда, спустя пару часов, не меньше. Смутная радость посетила сердце Ши Цинсюаня — и тотчас померкла, едва врачеватель начал задавать ему вопросы. — Гм, гм, а кровь на одеждах, однако же, не ваша… Значит, смертельной опасности нет, могу вас поздравить. Но вот что неутешительно, молодой господин, так это то, что кости у вас сильно сместились — можно вправить, но едва ли это хорошо удастся, велика вероятность, что переломы срастутся, но, как бы ни хотелось вас обрадовать, так и останетесь калекой… Так или иначе, моя помощь обойдётся вам в… Лекарь назвал сумму — почему-то довольно высокую. Первым побуждением юноши было залезть в рукава, но сколько он ни шарил, а ни в рукавах, ни за поясом не нашлось ни монетки. — Ха-ха, какая неудача! — впервые за много дней он даже улыбнулся. — Похоже, при мне в кои-то веки не оказалось ни гроша! Но не стоит беспокоиться! Мой брат… И тут же на его голову как будто вылили ушат холодной воды. Брат. Борясь с болью и полностью сосредоточившись на поисках медицинской помощи, Ши Цинсюань на время невольно отвлёкся от того, что случилось в Чёрных водах, но теперь воспоминания подступили с новой силой. Мёртвое лицо брата мелькнуло перед его глазами, душу сжало, словно тисками. Он оцепенел. — Ваш брат — что? — терпеливо поинтересовался лекарь. Цинсюань покачал головой, крепко сжав губы. — Должно быть, пострадал от тех же разбойников, может, вообще погиб. Эка молодого господина перекосило, — предположил хозяин дома. — Может, у вас есть другие родственники? Принимая во внимание ваше положение, можно отсрочить уплату и послать вашей семье письмо. Пусть пришлют за вами и заодно привезут деньги… Тут бы бывшему Повелителю Ветров и солгать про семью, ловко открестившись от оплаты, да вот беда: врать он не привык, да и не в том был состоянии, чтобы суметь обмануть. Он опустил голову и тихо сказал: — Я ничего не смогу вам дать. Здоровой рукой юноша потянулся к голове и стащил с волос драгоценную заколку, затем, морщась, кое-как стянул с пальца сломанной руки перстень. — Могу предложить разве что вот это. Разделите между собой. Вам — за приют, а вам — за визит. Он сполз с табуретки и устремился к выходу. — Молодой господин! — воскликнул лекарь, присмотревшись к украшению. — Я не ювелир, но, по-моему, ваша безделушка стоит целое состояние! Ну куда вы собираетесь в таком виде? Вернитесь! Вам нужно лечение! Ши Цинсюань обернулся с болезненной усмешкой. — Я передумал. Не нужно, правда. Мне ничего не нужно. Я вспомнил, куда идти. Не нужно беспокоиться. Я доберусь… Я не заслуживаю вашей помощи, нет, не нужно, серьёзно. Тщетно врачеватель и хозяин дома пытались его остановить — непонятно, то ли из человеческого сострадания, то ли из нежелания упускать обеспеченного, по их мнению, пациента и постояльца. Бывший Повелитель Ветров кое-как открестился от их заботы и уполз в переплетения улиц. Ему становилось всё хуже. Если до этого ему ещё удавалось худо-бедно сохранять какую-никакую ясность рассудка, то теперь его сознание с каждым часом мутилось всё сильнее. Никаких побочных намерений и устремлений больше не появлялось, а значит, ничто не мешало страшным картинам вновь и вновь возникать перед его глазами. Ржавый клинок, гулко ударяющийся о пол. Родной брат, вцепляющийся в горло в попытке задушить. Ши Цинсюаню как будто снова не хватало воздуха. Он остановился в бессмысленном движении по улице и тяжело повалился наземь, хватаясь здоровой рукой за шею и стараясь дышать как можно глубже. Безумный хохот — сначала брата, потом Хэ Сюаня. Громкий, звенящий, отдающий эхом звук — сначала действительно смех, потом — нечто совершенно ни на что не похожее. Хохот врывался в уши. Хохот давил на голову изнутри. Чему они смеются? Почему кому-то в этом мире вообще может быть смешно? Оторванная голова. Хлещущая кровь. Брата больше нет. Вместо строгого, но родного взгляда — чужие жёлтые глаза, полные ненависти. Хватит, хватит, хватит! «Прости, брат, прости, брат, прости, брат… — бормотал Ши Цинсюань — что ещё ему оставалось, кроме беспорядочных просьб о прощении? — Прости, брат, прости, Мин-сюн… Мин-сюн… Молодой господин Хэ… Это из-за меня… Я не смог справиться с Пустословом… Я… Меня… Мин-сюн, прости… Видишь, я даже не принял помощь лекаря… Я…» Куда ему ползти? Как жить? Нужно ли жить вообще? Он хотел умереть там, в Чёрных водах, и, по сути, не осталось в мире людей, ради которых имело бы смысл существовать дальше. Так что ему мешает оборвать эту бессмысленную жизнь сейчас? Что мешает сбежать от нахлынувшего кошмара? Но сейчас Ши Цинсюань не соображал даже того, как можно убиться. Солнце высоко взошло над столицей. Временами юноша слышал, словно в тумане, как кто-то пробегает мимо него по своим делам — и почти каждый звук шагов порождал в нём две мысли: сначала — возмущённое «Да как они могут проходить мимо человека, которому плохо?!», потом — «Они и должны проходить… Я не могу принять ничью помощь. Я не вправе». В самом деле, пока он не звал на помощь специально, а просто лежал на обочине лицом вниз, решительно никому не было до него дела. Впервые в жизни Ши Цинсюань уснул на улице. Проснулся на закате — и вновь пополз. Неуклонно. Неудержимо. Превозмогая боль. Чёрт знает куда. Лишь бы ползти. Лишь бы занимать своё сознание хоть чем-нибудь, кроме воспоминаний в голове. Ночь снова укрыла столицу, когда почти обессиленный Ши Цинсюань достиг какого-то неизвестного храма. С большим трудом он перебрался через порог, крайне неудачно зацепился ногой, вскрикнул от боли и потерял сознание. Казалось, забытьё длилось не более пары минут, но даже с сомкнутыми веками было понятно, что вокруг значительно посветлело. Цинсюань открыл глаза. Его взгляд упёрся в высокий облупившийся потолок. Рука нащупывала под собой жёсткую сплюснутую циновку. Он попробовал приподняться, но резкая боль заставила его со стоном опуститься обратно. — О, очнулся-таки, — послышался незнакомый голос. — А вы говорили — подохнет, подохнет… Кажись, не собирается. — Да как тут было не заподозрить, что помрёт? — ворчливо раздалось в ответ. — Кровищей вон вся грудь заляпана… Тут скорее удивляться надо, что всё-таки не сдох. — Это не моя кровь… — слабо пробормотал Ши Цинсюань. — Только рука и нога сломаны… — Тьфу ты. Ну, повезло тебе тогда. Наверное. Ты кто таков будешь? Юноша замолчал. Ответ на простой вопрос внезапно оказался неимоверно сложным. Все воспоминания, все мысли, как только он попытался собрать их в голове, смешались в такую кашу, что страшно было даже пытаться разгребать. Сознание обрывочно выхватывало то слепяще яркий свет Небесной Столицы, то блестящее заманчиво вкусное вино в сосуде, то шквалистые порывы ветра, то суровое и жестокое лицо Мин И — Мин И??? — почему Мин И??? — Хэ… Хэ… кто? Хэ Сюань? — то удушающую чёрную морскую волну, накрывающую с головой, и вслед за тем — кровь, страх и мурашки по спине, а по какому поводу, что к чему — не разобрать… — Эй, парень! Ты оглох или из ума выжил? — продолжал настойчиво допытываться неизвестный. — Да дай ты ему прийти в себя-то! Небось, накануне всякого ужаса натерпелся. Иначе чего он в таком виде? Ши Цинсюань и рад был бы ответить, но чем усерднее он пытался сформулировать фразу, тем меньше понимал, какие слова произносить. Дрожь охватывала его тело, сердце окатывало холодными волнами непонятных эмоций — кто, кто я после всего?! Он смутно помнил, что стал не тем, кем был раньше, что что-то крупно надломилось в его жизни, в его статусе, что он не должен сейчас что-то делать и чего-то говорить… Но не более того. — И откуда он такой взялся… — задумчиво пробормотал кто-то. — Явно не из наших. Одет не в лохмотья. Аль ограбил кого? — Этот? Ограбил? Воров с такими холёными лицами не бывает. Скорее уж его самого ограбили… — Небось долго досюда добирался. Эка какой завызганный. С головой окунуться в проклятые Чёрные воды, толком не обсохнув, шлёпнуться на залитый нечистотами пол темницы, испачкаться в чужой крови, несколько раз пропотеть, основательно поползать по дорожной пыли — будешь тут «завызганным»! — А одёжа-то всё-таки вычурная. Грязная, но вычурная. Должно быть, какой-нибудь бывший аристократ. Или купец. — Или заклинатель. Вроде у них похожее платье. Доводилось видеть. — Да какой из него заклинатель? Мальчишке на вид лет шестнадцать, не больше. Молокосос. Даже несмотря на безрадостное положение, слово «молокосос» прозвучало хлёстким оскорблением. Черты лица Ши Цинсюаня, не привыкшего слышать подобное в свой адрес, исказились от гнева. Он сделал усилие и приподнялся на здоровой руке. — Я не молокосос! Сколько бы ни было вариантов назвать себя, сейчас для юноши существовал лишь один — тот, что складывался из калейдоскопа образов в его многострадальной голове, тот, что ещё позволял крепко ухватиться за себя и не сойти с ума окончательно. — Я Повелитель Ветров! В ответ раздался оглушительный хохот множества глоток. — Повелитель Ветров?! Да никак, среди нас завёлся бессмертный небожитель! — Повелитель Ветров? Ну, а я тогда государь Император! — Ты, мальчонка, никак, забыл, кем родился? Всякому известно, что Повелительница Ветров — женщина! — Грешно смеяться над теми, у кого рассудок повредился. Видать, юнец был служителем в каком-нибудь храме Повелительницы Ветров, а как пострадал — так его и перемкнуло. — Я не служитель! Как вы смеете! — вскричал Цинсюань. — Бедняга, — его уже не слушали, продолжая рассуждать между собой. — А ведь я слышал третьего дня, когда просил подаяние, что эта богиня больше не отвечает ни на чьи молитвы… — В самом деле! — подхватила какая-то женщина. — Потому и храмы её разрушают! И муж её, Повелитель Вод, тоже куда-то сгинул! Сколько подношений ни носи — ни течение не поможет, ни попутный ветер! Толку с них не стало! И жена, и муж разом исчезли — так люди говорят. — Он мне не муж! — в отчаянии воскликнул Ши Цинсюань. — Повелитель Вод — мой старший брат! Мы просто вознеслись друг за другом, а вы ерунду придумываете! Как так можно! Уже на небеса вместе попасть нельзя! Клевета и разглагольствования про «сгинул» да «исчез» резанули ножом по сердцу. Юношу затрясло, он упрямо закусил губы. В этот раз никто не засмеялся. — Ладно, очевидно же: бедолагу покалечили, чтоб выместить злобу, пока разрушали храм Повелителей Ветров и Вод. Обычное дело, — одна из женщин, ещё не старушка, но уже заметно в возрасте, присела рядом с ним и мягко положила руку ему на плечо. — Ложись, сынок. Что ж поделать. Раз твоя богиня тебя больше не защитит, идти тебе некуда. Кости срастутся, а в остальном… Жди здесь. Пойду схожу на промысел. Авось раздобуду тебе чего съестного. Эй, вы! Принесите мальчику воды! Голода Ши Цинсюань по-прежнему почему-то не ощущал — только тошноту. Он охотно, хотя и осторожно, выпил всю воду, какую ему предложили, но еды не смог поднести ко рту ни кусочка. Напрасно женщина, уходившая «на промысел», уговаривала его подкрепиться — он качал головой и уверял, что сыт. — Сыт он, как же… Ветра наелся, — пробурчал кто-то из нищих. — Ничего, оставь его, небось ещё поваляется, дурь сойдёт — сам будет умолять, чтоб накормили. А пока радуйся — тебе же больше достанется. Следующая же ночь в храме оказалась для Ши Цинсюаня довольно тревожной. На сей раз он не был настолько утомлён физически и истощён морально, как прежде, зато мозг его работал напряжённо и беспрерывно, а потому просто взять и провалиться в спасительный глубокий сон без сновидений у него не вышло. Он вовсе не мог сомкнуть глаз. Осенний холод наконец-то начал ему мешать, он сжался в комок на жёсткой циновке, насколько получилось, и, промаявшись какое-то время, наконец негромко позвал: — Эй, кто-нибудь?.. Не найдётся ли у вас одеяла? — Одеяла? Тут лишнего лоскута ткани не сыщется. Ноги подожми, руки в рукава спрячь, обними себя — небось согреешься. Привыкай. Это ещё даже не зима. Это только осень… Ши Цинсюань приподнялся на локте и окинул собравшихся нищих взглядом. Большинство из них преспокойно спали прямо на голом полу, да в таких лохмотьях, что у иных сквозь дыры проглядывали тощие тела. Юноша перевёл взгляд на своё одеяние, ощутил непонятное чувство — не то стыд, не то жалость, не то отчего-то усиливающуюся тошноту — и затих. На душе было препаршиво, тоска сжимала сердце. Слова «твоя богиня тебя больше не защитит, идти тебе некуда» снова и снова вращались в мозгу. Цинсюань никак не мог понять, что беспокоит его больше: то ли горький стыд за всё произошедшее перед братом и Хэ Сюанем (при том, что само «произошедшее» сейчас всплывало в памяти лишь смутными обрывками), то ли прихлынувшее ощущение беззащитности и беспомощности, которое Цинсюань ненавидел и хотел бы изгнать — но пока не выходило, то ли ужас перед тем, где и в каких условиях он оказался, — и отчаянные попытки смириться. «Я заслужил, я заслужил», — тихо шептал юноша, почти беззвучно шевеля губами, а сознание продолжало упорно рисовать перед ним картины слепяще яркого света и чужих восхищённых улыбок. Невыносимо. К утру Ши Цинсюаня мутило так, что он не выдержал, сполз с циновки, дополз до выхода из храма и перегнулся через порог, думая, что его сейчас выворотит. Не выворотило. Организм лишь пару раз содрогнулся впустую. — И он ещё будет заливать, что не голоден. Да у тебя, парень, этак живот к спине скоро прилипнет! Или концы отдашь. Потому и тошнит, что не жрёшь ничего. На вот, позавтракай, — и в его сторону полетел чёрствый ломоть хлеба. Бывший Повелитель Ветров устроился на пороге, подобрал хлеб и уставился на него задумчивым взглядом. Сознанием понимал: надо есть. Да ещё быть благодарным, что еда не заплесневела и никем до него не откусана. Нутром чуял: запихнуть это в себя будет тяжело. Сухой. Твёрдый. Валявшийся неизвестно где, да потом ещё полежавший в рукаве у бездомного бродяги. Ошеломительная разница с изысканными кушаньями Верхних Небес! — Ты его оботри об себя-то — и ладно будет, — посоветовал бродяга. Ши Цинсюань покосился на своё порядком испачканное одеяние и покачал головой. — Ну чего пялишься, как баран на новые ворота? Хлеб как хлеб, не ерунда какая-нибудь, — послышался голос из другого угла храма. — Разносолов не подадут. Императорских кушаний тем более. — Или прикажешь тебе небесных подавать? — насмешливо перебил кто-то ещё. — Да где ж вам знать, каковы небесные кушанья! — наконец заговорил юноша, чувствуя непонятное облегчение от того, что у него снова развязался язык. — У нас маньтоу пекли такие воздушные и мягкие, что вам и не снилось! Лапшу подавали вкуснейшую, и супов было видов не счесть, а уж рис!.. Сколько всего делалось из риса! И вино, каковы же были небесные вина! Один глоток дарил невыразимое блаженство, а уж если выпить кувшин!.. — Горазд ты заливать, парень! — Буквально заливать… Немудрено, что он такое несёт, если и вправду любил выпивать вина кувшинами… — Да кто б ему столько дал! — Я вам не вру! — вспыхнул Ши Цинсюань. — Уж в чём, в чём, а в вине-то я разбираюсь! Вам ли судить, не побывавшим ни на одном божественном пиршестве! — Ну вот коли ты так настойчиво утверждаешь, что бывал на пирах небесных божеств, — так представь, что это какая-нибудь там пища богов, и трескай себе на здоровье. Юноша ещё раз посмотрел на хлеб. Зажмурился. Вздохнул. «Пусть это будет маньтоу. Просто маньтоу… Только не целая и давно залежавшаяся. Допустим, меня угостили, а я не удосужился сразу съесть, а теперь неловко в этом признаваться». Поднёс ко рту. Укусил. Точнее, попытался укусить. «Просто. Очень. Залежавшаяся. Маньтоу. В этом нет ничего странного и ничего плохого». К счастью, кусок затвердел ещё не до состояния неразбиваемого камня и с треском разломился. «Всё нормально. Всё правда нормально. Возможно, мне это не подарили. Возможно, я кому-то проспорил и ем это на спор». — С твоего лица только картины писать, — подытожил один из стариков, когда он закончил. — Обычное дело для новичка. Ничего, как доведётся ещё не таким питаться — привыкнет. Куда денется. Питаться «ещё не таким» пришлось довольно скоро. Немного поев, Ши Цинсюань в самом деле ощутил острый голод. Он заозирался по сторонам в надежде, что в храме найдётся ещё что-нибудь съестное. Не обнаружив ничего подобного, спросил: — А где вы обычно достаёте еду? — Выпрашиваем, естественно, где ж ещё? На промысел у нас не ходят только совсем больные, немощные или малолетние, но они и не выживают долго, как о них ни заботься… Да сиди ты, сиди, не доползёшь ты ещё до кормных мест… Покамест поживёшь в долг, а как оправишься — другим поможешь взамен… Повеселишь народ своими историями про небеса. Ну, или, наоборот, мозгом на место встанешь, ежели придёшься не по нраву и станут тебя затыкать. «В долг» приносили, как правило, далеко не деликатесы. Хорошо — когда просто дешёвую невкусную еду, хуже — когда это были в прямом смысле слова объедки. С последними душа Ши Цинсюаня так и не смогла смириться — не сумев себя пересилить и ощутив новый приступ тошноты, он предпочёл впредь в таких случаях терпеть, хотя давалось ему это отнюдь не легко. Лишь иногда один из наиболее прытких попрошаек, мальчишка лет четырнадцати, врывался в храм, воровато озираясь, с блестящими от азарта глазами и вываливал на пол свежую провизию. — Налетай! — Где ты это взял? — изумился Ши Цинсюань в первый раз. — Украл! — гордо подбоченился подросток. — Торговка на рынке зазевалась, отвернулась, а я хвать! — и был таков. Вот сколько смог унести! И даже не попался! К этому тоже пришлось приспосабливаться. Ши Цинсюаню, привыкшему находиться среди высшего общества, где воровство считалось, мягко говоря, «западло», теперь пришлось смиряться с мыслью, что он живёт среди людей, для которых украсть провизию или деньги было обычным делом. Попрошайки в большинстве своём отреклись от мира так же, как мир отрёкся от них, они не ощущали к столичным жителям ни симпатии, ни сочувствия, ни жалости, и расхожая фраза «С них не убудет» была, пожалуй, наименее категоричным выражением их позиции. К счастью, юноша довольно скоро сообразил, что «учить их уму-разуму» было бы довольно глупо. Он даже не стал никого осуждать. Лишь решил, что сам ни за что не запятнает себя кражами, — и на этом закрыл для себя этот вопрос. Сердце его невольно проникалось к новым соседям искренним состраданием — особенно когда они мучились от язв, отчаянно чесались от блох и вшей или стонали, сильно побитые «цивилизованными» людьми. Порой лишь то, что они не были безумными, отличало их в глазах Цинсюаня от тех несчастных, которые в Чертоге Сумрачных вод тянули его из стороны в сторону, путались под ногами и бестолково шлёпали ладонями по крови Ши Уду. Ясный разум, критический ум, а в остальном — такие же больные, тощие и совершенно никому в этом мире не нужные. И Ши Цинсюань почти стал одним из них. Однажды в грозовую ночь ему приснился кошмар — вероятно, перед сном ему передалось тревожное состояние нищих, обеспокоенных свинцово-тёмным небом и расходящимся ливнем, который начинал хлестать через порог и в окна. Видение получилось на удивление реалистичным: юноша чувствовал, будто вовсе не засыпал, будто продолжал бодрствовать, а между тем стены вокруг него «поплыли», и храм постепенно принял смутно знакомый облик Чертога Сумрачных вод. Струи дождя обернулись зловеще-чёрными потоками воды, а нищие кругом превратились всё в тех же жутких «чудиков», беснующихся и ждущих его гибели. Ни Хэ Сюаня, ни Ши Уду поблизости не наблюдалось. Ши Цинсюань заозирался по сторонам. Взгляд его остановился на чёрном дверном проёме, отчего-то озаряемом всполохами. По ту сторону не виднелось ничего, кроме непроглядной тьмы, оттуда не доносилось ни звука, кроме очень отдалённого невнятного шума, и тем не менее юноша чувствовал: его брат там. Нужно идти к нему. Он пополз, торопливо подволакивая за собой конечности. Ему казалось, что он не успевает. Куда, почему не успевает — не знал, но душу сжимало мертвенно-ледяное чувство одиночества, словно несколько мгновений промедления — и в этом мире не будет больше ни брата, ни Хэ Сюаня, они растворятся, исчезнут, будто их никогда не было, а сам Цинсюань навеки застынет в Чертоге Сумрачных вод и не найдёт выхода. С каждой минутой дверной проём становился всё ближе, а исходящая из него тьма постепенно обволакивала Ши Цинсюаня, заслоняя собой всё вокруг. Впереди, во мраке, мелькнуло бледное лицо Хозяина Чёрных вод, юноша протянул к нему руку, рванулся вперёд из последних сил, в горле замерло нечто среднее между «Подожди!», «Освободи!» и «Возьми меня!», а вслед за тем он ощутил, как что-то сзади схватило его за ногу, и после этого видение тут же смело вспышкой острой боли. Темнота никуда не отступила, вот только оглушительная тишина сменилась шумом низвергающегося ливня, раскатами грома и сердитыми криками за спиной. Внезапно стало очень холодно и мокро. Ши Цинсюань застучал зубами. — Совсем дурной?! — чьи-то руки крепко схватили его за шиворот и за пояс. — Куда прёшься, как слабоумный?! — Слабоумный и есть. Полз с полуоткрытыми глазами, будто демон в него вселился. Ещё немного — и я б подумал, что он и впрямь одержимый. — Чего вы хотели от дурака, который мнит себя Повелительницей Ветров… Бывшего небожителя втащили обратно в храм, из которого он высунулся примерно наполовину, и силком водворили на сплюснутую циновку. Его о чём-то спрашивали, перемежая вопросы бранью и ворчанием, но он совершенно ничего не понимал, дрожал и сжимался в комок. Неизвестно, сколько так прошло времени, но юноша снова забылся сном — и на этот раз без происшествий. Наутро он почти не помнил случившегося. Дождь продолжался весь следующий день. Бродяги в большинстве своём сидели в храме, сбиваясь в кучи и жалуясь на болезни и погоду, лишь самые здоровые отважились выйти попытать счастья с попрошайничеством, не особо надеясь на успех. Цинсюань тоже оказался почти в объятиях парочки нищих — и его это уже совершенно не смущало. Он старался собрать мысли в кучу. Снова и снова он возвращался разумом к счастливым денькам в Небесной Столице, к брату, Мин И (Хэ Сюаню?) и последовавшей катастрофе. Пытался восстановить очерёдность событий, припомнить детали, разобраться во всём и заодно ответить самому себе на вопрос: а вправду ли с ним случилось всё то, что мелькает в воспоминаниях? Не нафантазировал ли он это всё? Прошлое Повелителя Ветров, и счастливое, и трагическое, сейчас, издали, казалось муторным, невнятным, несуществующим… но если его не было — тогда кто же он всё-таки такой и как здесь оказался? Неизвестно, до чего бы он в итоге додумался, если бы ход его мыслей не прервало появление троицы нищих: двое тащили на себе третьего, последний едва переставлял ноги и поскуливал от боли. Несмотря на то что болезненные стоны уже успели стать для Ши Цинсюаня привычными, сердце его почему-то сжалось. — Что произошло? — встревоженно поинтересовался он. Его голос прозвучал хрипловато. — Ничего необычного, — бросил один из пришедших. — Просил подаяние, да поскользнулся на грязи под дождём, полетел под ноги местному богачу, да и сшиб его, тот перепачкался и, дескать, сильно ударился. Слуги его не стали разбираться, что к чему, а сразу же всыпали ему палок, да так, что чуть насмерть бедолагу не зашибли. Ему пришлось притвориться мёртвым и лежать, покуда не появилась возможность уползти. Подобных историй Ши Цинсюань тоже наслушался уже немало — когда его сознание выныривало из бездны воспоминаний и мыслей о прошлом. И всё же в душе невольно вспыхнули гнев и сострадание. На ум пришёл бутылёк с целебным снадобьем, который он, будучи небожителем, обычно всюду носил с собой в рукаве. Вот его бы сейчас сюда!.. С другой стороны… Разве справедливо было бы отдать бутылёк одному? Вон здесь сколько людей — и у каждого что-нибудь да болит, чтобы исцелить всех, понадобился бы целый штат знахарей. — Чего вытаращился? — сидевший к нему ближе всех попрошайка толкнул его локтём в бок. — Нашёл невидаль. Полежит да оклемается. Ты сам калечный на руку и на ногу, нашёл на что уставиться. Ши Цинсюань отвёл глаза — но лишь на пару минут. В голове вдруг сверкнула мысль. — Подождите! — воскликнул он. — Я знаю, как добыть лекарство! — От таких ушибов какое лекарство… — пробормотал один из нищих. — Не околел бы к следующему утру — и то хлеб. Даже если ты вдруг каким-то чудом вспомнил подходящую аптекарскую лавку, пользы с этого — чуть. Поди разберись без лекаря, какую мазь или какой отвар брать. Без денег — не дадут, а красть — так стащишь не то, отравишь человека почём зря. Больно надо… — Да я же не об этом совсем! Юноша вытянул здоровую ногу и даже попытался приподнять её и помахать ею в воздухе. — Мои сапоги! Мои сапоги обшиты драгоценными украшениями! Можно продать их и на вырученные деньги купить снадобья! В храме ненадолго повисла тишина. Несколько десятков пар глаз уставились на сапог Цинсюаня. До сих пор его обувь была скрыта несколькими слоями длиннополого одеяния, а о том, что при покалеченном, бездомном и грязном парнишке может оказаться что-нибудь ценное, видимо, никто не задумывался. — Другое дело… — Во даёт парень. При нём сокровища, а он не утаил, всем рассказал! — Если это действительно драгоценности, это ж сколько снадобий можно добыть… — Целиком сапоги продавать не годится. Во-первых, решат — краденое, не только не купят, так ещё отберут и изобьют. Во-вторых, зима скоро, без обуви нашему брату и сейчас не больно сладко, а уж через месяц-другой мальчишка совсем зачахнет. Лучше уж эти побрякушки по одной обдирать да сбывать потихоньку в таких местах, где никто не придерётся… На том и порешили. В прежние времена Ши Цинсюань пришёл бы в ужас, вознамерься кто-нибудь испортить его вещи, теперь же он сам по мере сил помогал отрывать украшения, да ещё умудрялся при этом посмеиваться и болтать с попрошайками. Бурная деятельность и надежда на покупку лекарств притупили ощущение тревоги и безнадёжности. К вечеру у него заболело горло и появилось неприятное ощущение при глотании. К утру поднялась температура. Весь следующий день он чихал, словно из пулемёта. — Простудился, — подытожили попрошайки. — А нечего было в такое время года среди ночи под дождь лезть! — Братцы… — Цинсюань мотнул головой, приложив ладонь к шее. — Не найдётся ли среди купленных снадобий какой-нибудь подходящей микстурки? — Извиняй, не купили. Не предусмотрели. Простужаются у нас редко, всё больше страдают от побоев или от язв, а к дурной погоде тело со временем привыкает… Да не смотри ты так, купим, купим, твои же драгоценности продали, негоже тебя теперь оставлять без помощи… Пошлём вон мальчишку сбегать в другую аптекарскую лавку. Будет тебе микстурка. Но промедление с началом лечения вкупе с неокрепшим иммунитетом сделало своё дело. Несколько сотен лет Ши Цинсюаня надёжно защищала от любых хворей мощная божественная аура. Разумеется, ему случалось иногда пораниться или пострадать от демонической энергии, но вот болезни вроде простуд или инфекций обходили его стороной. Немудрено, что теперь организм, ничем не защищённый и не привыкший бороться, дал сбой. Лекарство не помогло: на третий день у него развился насморк, к вечеру четвёртого он валялся на циновке с раскрытым ртом (заложенный нос не позволял дышать), из его горла вырывались хрипы, переходившие в кашель, а температура поднялась так высоко, что он едва мог соображать. Его попробовали укутать в тряпки, какие только сумели собрать, но он полубессознательно срывал их с себя, да ещё норовил стянуть верхние одежды. Его мучил жар. Раздеться ему так и не позволили, зато кто-то, отчаянно чертыхаясь, где-то вымочил тряпки в ледяной воде, после чего их, толком даже не отжав, положили ему на лоб. — Отпаивать всё равно надо по мере возможности, — донеслось до него как будто издалека. — Все деньги спускать на него неразумно будет, а то и совсем без толку, а всё-таки жалко мальчишку. Считай, так щедро со всеми поделился… — Воробей необстрелянный, — фыркнули в ответ. — Изнеженное трепло. Цинсюань хотел было возмутиться, но язык не повернулся во рту, а вскоре сознание и вовсе провалилось куда-то в пустоту. Ему стало страшно. Страшно и очень одиноко. В этот момент он особенно остро, как никогда прежде, ощутил собственные беспомощность и беззащитность. Обычно, случись ему столкнуться с неразрешимой проблемой или по-настоящему серьёзной угрозой, его всегда защищал брат. Одного взгляда Ши Уду хватало, чтобы весь мир ложился к ногам Ши Цинсюаня. Уду мог пожурить, отругать, даже наказать, пользуясь статусом старшего брата, — но в обиду никогда не давал, будь то бог, демон, человек или даже сама судьба. Под его опекой бывший Повелитель Ветров чувствовал себя вольготно и спокойно — умудряясь при этом как ни в чём не бывало считать, что и сам по себе он многое значит и со многим справится. А теперь… Как жить в мире, где даже старший брат, всегда бывший светочем, вдруг оказался, мягко говоря, неидеальным? Как быть, если сам всемогущий Ши Уду оказался смертным, уязвимым и бессильным? Это было страшнее самой смерти. Умирать Цинсюань перестал бояться ещё в Чёрных водах. Наверное. — Брат… Больше всего на свете Ши Цинсюаню сейчас хотелось, чтобы брат пришёл и забрал его. Неважно, на небеса, где объявит ему, что всё это дурной сон или воздействие колдовского снадобья, или на тот свет. Неважно, что Ши Уду совершил вопиющее преступление. Если это морок, стало быть, ничего этого не было. А если всё правда — так младший виноват не меньше старшего, а значит, им обоим больше не место ни среди богов, ни даже среди живых. Так не всё ли равно? — Брат… Сознание бывшего небожителя само, безо всяких усилий, вырисовывало знакомый образ. Высокий рост, горделивая осанка, роскошные одежды, царственный взгляд из-за раскрытого веера… Напускная холодность — внутренняя любовь. Брат надёжный. Брат спасёт. Брат защитит. — Уду… Ши Цинсюань отчаянно шевелил губами, призывая по имени единственного родного человека. Приди. Обними. Схвати за руку и уведи. «Прекрати маяться ерундой, Цинсюань. Ты бессмертный небожитель, веди себя подобающе». Юноше показалось, что он буквально слышит этот голос рядом с собой. С большим трудом он поднял голову и явственно увидел, что к нему протягивается рука. — Брат… Ши Цинсюань крепко вцепился в протянутую ладонь. Так крепко, что у нормального человека остались бы синяки. Схватил, потянул к себе, приложился лбом, полежал, собирая остатки разума, а затем попытался встать. — Брат, я… Я ранен, брат. Понеси меня на спине? Знаю, звучит бредово, но один раз стоит сделать исключение. Пойдём, скорее пойдём! Но Уду почему-то никуда не пошёл. — Ложись. Вредно тебе где попало разгуливать. — Брат, ты пришёл остаться со мной? — Что ещё я, по-твоему, интересно, могу сделать? — Но ведь ты так не хотел покидать небеса! Брат, ты… Ты не погиб, правда? Или это я… уже умер? Повисла пауза. Поверх руки Цинсюаня легла вторая рука. — Хватит тебе разговаривать. Тебе плохо. У тебя жар. Пока не проспишься и не придёшь в себя, нам с тобой нечего обсуждать. Сколько раз на небесах Ши Цинсюань хотел встать в позу и гордо объявить Ши Уду, что не станет ему подчиняться! Сколько раз желал отказаться от послушания, напоминая, что он давно взрослый и тоже является божеством! Но сейчас о возражениях не промелькнуло ни единой мысли. Юноша покорно улёгся и закрыл глаза — правда, не только не выпустив чужую ладонь, но и прижав её к себе как можно теснее. Именно сейчас он остро нуждался в защите. Его сморил сон. Воспалённое сознание окончательно погрузилось в пучины грёз и воспоминаний. Ему привиделось, будто он ещё ребёнок, которому приснился кошмар. Ему лет пять, самое большее семь; он подскакивает на кровати, вскрикивая, и начинает громко плакать. С соседнего ложа слышатся шуршание и недовольно-сонное кряхтение: брат просыпается и, не продрав глаза, подходит и сгребает его в объятия. — Чего раскричалась? Кто-то напугал тебя? Цинсюань, вытирая кулачками слёзы, почти неразборчиво бормочет что-то про то, как он упал в глубокую-глубокую яму и не мог выбраться. Уду почему-то подробно расспрашивает его о том, не приснилось ли Цинсюаню чужих людей или хотя бы их голосов, а получив отрицательный ответ, отчего-то облегчённо выдыхает. — Брат, поспи со мной, я не хочу снова в яму! Уду вздыхает, но ложится. Оба мальчика умещаются на одной кровати. Младший как можно теснее прижимается к старшему, чтобы тому хватило места, на всякий случай вцепляется в его одежду — и затихает, успокоенный близким биением родного сердца. Это видение сменяется другим. На сей раз ему снится, что он в посёлке, где они поселились, покинув отчий дом. Давно наступил вечер, за окном темнота, Уду, вернувшийся с тренировок у мастера, ужинает за столом, а Цинсюань, уже давно поевший, любуется им, подперев кулаками щёки («Чтобы ужинала вовремя! Нечего меня дожидаться, я поздно прихожу!»). Кто-то из местных жителей заглядывает к ним, зачем — вспомнить не удаётся, кажется, это кто-то достаточно молодой, поскольку, когда общительный и игривый Цинсюань начинает строить глазки, Уду меняется в лице и строго его одёргивает. После ухода незваного гостя младший делает бровки домиком и надувает губки — ни дать ни взять и впрямь девочка-подросток. — Брат, ну чего ты хмуришься? Я ведь не имела в виду ничего дурного! Я же просто шучу! — Дошутишься ты так когда-нибудь… — недовольно тянет Уду, но быстро смягчается, как только брат виснет у него на шее. Он кидает последний не слишком одобрительный взгляд на платье Цинсюаня, вздыхает — и сжимает брата в крепких объятиях. Младшему уже пора ложиться, но старший готов потянуть время: пусть он нечасто признаёт это вслух, но он тоже действительно соскучился. Ши Уду рассказывает, как прошёл тренировочный день, Цинсюань слушает, комментирует, шутит — и остаток вечера наполняется смехом и улыбками. Приходит третье видение, четвёртое, пятое, шестое… Ши Цинсюань, уже давно великолепный и сияющий бог ветра, в женском облике на цыпочках подкрадывается к брату сзади и закрывает ему глаза ладонями. — Угадай, кто? Женский голос младшего давно знаком старшему, поэтому Цинсюань тщетно пытается разговаривать иначе — более низким тоном, например, с бархатистыми нотками. Это его и подводит. Ши Уду безуспешно прячет улыбку в уголках губ, а потом медленно произносит: — Ну, я даже не знаю. Давно ли Пэй Мин взялся присылать ко мне небожительниц с сообщениями? — Эй!!! — возмущённо вопит Цинсюань уже своим голосом, и Ши Уду действительно смеётся. Боже, хоть бы он смеялся почаще, а не ходил всюду с таким надменным и горделивым лицом, словно на него надета маска. — Так нечестно, брат! Ты сжульничал! — Воспользовался преимуществом, — поправляет тот, помахивая веером. Цинсюань закатывает глаза и… просыпается. И первое, что он почувствовал, очнувшись, — холод, пробирающий до костей, тяжесть в голове и ноющую боль в конечностях. Картины нищенства и болезни возвратились к нему со скоростью молнии — так быстро, что он даже не успел их осмыслить. Бывший небожитель подскочил на своём жёстком сплюснутом ложе, мгновенно заскулив от боли, широко распахнул глаза и заозирался по сторонам. Заброшенный храм. Сгрудившиеся здесь и там кучки попрошаек — правда, очень небольшие, большинство давно разбрелось. И ни намёка на присутствие брата. Цинсюань схватился здоровой рукой за голову. — Брат… Неужели привиделось… А где же… А кто же… Рядом с ним присел на корточки молодой мужчина, на вид — лет двадцати пяти. — Ты так отчаянно звал брата и так отбивался от лекарства, что я решил тебе помочь. Понятия не имею, кем на самом деле был твой брат, ты в своей болтовне клялся и божился, что Повелитель Вод… Сомнительно на самом деле. Но в любом случае, я решил время от времени держать тебя за руку и говорить то, что обычно говорят строгие старшие братья. Твой брат, судя по твоему лепетанию, был ведь отнюдь не размазнёй. Я прав? Ши Цинсюань замер на месте, не глядя на молодого попрошайку и раскрыв рот. Глаза его против воли наполнялись слезами. Чисто по идее он должен был быть благодарен чужой помощи — люди, не привыкшие к сентиментальности, могли приводить его в чувство тумаками и бранью, а могли вовсе бросить умирать — мало ли их гибнет каждый год от голода, болезней и несчастных случаев? Обыденнее не придумаешь. Но вместо этого ему было почему-то невероятно больно и обидно. Хотелось подскочить и разораться: «Как ты посмел меня обмануть?! За что ты так со мной?! Кто так делает?!» Сдержался с трудом — невероятным усилием воли и разума. Упрямо закусил губы и запустил в грязные спутанные волосы пальцы здоровой руки. Молодой попрошайка смерил его взглядом. — Я тут тоже с младшим братом раньше… был. Ши Цинсюань посмотрел на него искоса. — Умер. Разорвали какие-то господские собаки. Комок застрял у бывшего небожителя в горле. Орать и злиться на фальшивого Ши Уду резко перехотелось. Но как на всё это реагировать, он так и не придумал. Не нашёлся. Запутался. — Ты нёс такую околесицу, что наши тебя несколько раз мысленно успели похоронить. Поначалу смеялись, потом и смеяться перестали, только бранились или причитали, а затем вообще замолчали. Микстуры в тебя вбухали — на две побрякушки с сапога. Ты кашлял так, что чуть стены не обваливались. Ши Цинсюань рассеянно покивал, наконец пробормотал что-то неразборчиво-благодарное и затих. Как бы там ни было, теперь он на самом деле чувствовал себя гораздо лучше. Температура ушла, насморк и кашель почти прекратились, а рука и нога постепенно срастались обратно, и боль в них была значительно слабее, чем раньше. На место этих недугов пришла новая досадная проблема: в волосах завелись вши. Вымыть голову пока не представлялось возможным, и Цинсюань даже знать не желал, какие засалившиеся и всклокоченные «сосульки» сейчас свисают с его головы. Он только отчаянно чесался и временами от скуки — до чего докатился! — пытался ловить и давить зловредных насекомых. Одно из таких в процессе ловли упало ему за шиворот. Юноша полез за пазуху… И тотчас забыл обо всяких вшах. Его рука наткнулась на замок долголетия. После всего пережитого, после плена в Чёрных водах, валяния на улице и болезни в храме он всё ещё был на нём. Ши Цинсюаня затрясло. Замок долголетия остался последним вещественным напоминанием о брате — и как же он теперь был бесполезен! Ши Уду мёртв. И этот замок тоже вечно будет мёртв. Он больше никогда не завибрирует, указывая, в каком состоянии брат и где его искать. Теперь это совершенно бесполезный кусок золота. Будь Ши Цинсюань циничнее и сумей он действительно всей душой отвернуться от брата — сей же час бы сорвал украшение со своей шеи и предложил бы продать вслед за драгоценностями с сапог. Но рука не поднялась. Не поднялась даже вытащить из-под одежд на всеобщее обозрение, чтобы рассмотреть получше. Пальцы водили по почему-то скользкой поверхности металла. Должно быть, замок за это время успел основательно испачкаться и засалиться. Тело бывшего небожителя словно прошило электрическим разрядом — едва ли он смог бы описать в точности, что почувствовал. Вихрь воспоминаний о всех тех случаях, когда замок долголетия действительно помогал разыскать друг друга в беде и прийти на помощь, — одновременно и спутанным, пёстрым комком. Горькая тоска. Досада. И вместе со всеми ними… Непривычное, ужасно непривычное, совершенно не свойственное ему ранее чувство. Ему захотелось смеяться. Но не нервным, болезненным смехом и уж тем более не радостным или облегчённым. Звуки, вырывавшиеся из его горла против воли, до жути напоминали тот хохот, который он слышал в Чёрных водах от Ши Уду и Хэ Сюаня. Теперь у него была своя причина хохотать. Поделом! Ты всю жизнь боролся за справедливость, Ши Цинсюань? Ты всегда вступался за обиженных? Ты не стеснялся пойти наперекор даже Опухолям, не говоря уже о других божествах, сколь бы они ни были всесильны? Хотел спрыгнуть с небес в искупление вины? Хотел скитаться в мире смертных, потому что заслужил? Так вот, пожалуйста, ты уже внизу, скитайся, сколько хочешь, болей, голодай, сжимай замок долголетия как напоминание не то о родственных связях, не то о роковой ошибке — пожалуйста! Всё так просто и так справедливо! К чему страдания?! К чему это всё?! Ши Цинсюань минут пять захлёбывался странными звуками, пока не испустил глубокий свистящий вздох и не окинул храм странно весёлым взглядом. С него хватит. Если совершил тяжёлое преступление и сломал другому жизнь — абсолютно нормально самому иметь сломанную жизнь. Да и, сказать по правде, даже не настолько сломанную, как могло бы быть. Хотел понести наказание? Хотел ответить за свой поступок? Так отвечай с мужеством! К чему плакать, стонать, молить о помощи и пытаться уткнуться лицом в призрак? Юноша прикрыл глаза. Возненавидеть и перестать любить брата он не сможет. Оправдать его — тоже. Кивать на него — не имеет права. Вернуть его — нереально. Остаётся единственно возможный и единственно верный путь. Отпустить. Больше не думать, не гадать, не осуждать, не защищать, не молить. Не пытаться разобраться, как к нему относиться. Если Ши Уду останется воспоминанием — так будет лучше для всех. Ши Цинсюань должен принять всю ответственность за содеянное на себя. Целиком. Полностью. Понести заслуженное воздаяние, смириться с обстоятельствами, жить в новом мире так, словно это действительно его настоящий мир, и стараться не вспоминать о прошлом — по крайней мере, с ностальгией уж точно. Нельзя сказать, чтобы всё это у Цинсюаня прекрасно получилось. Осмыслить гораздо проще, чем привести в исполнение. Но на душе у него несколько полегчало. Отчасти. Освободившись от невольного желания спрятаться за чужой спиной или в чужих объятиях, вспомнив как следует о должной расплате, Ши Цинсюань начал снова возвращаться мыслями к Хэ Сюаню. К тому времени его рука и нога зажили достаточно, чтобы он мог пытаться перемещаться в пространстве самостоятельно. Правда, такими, как прежде, им было уже не стать: рука безвольно висела в рукаве и не годилась даже для самой простой работы, на ногу было почти невозможно наступить — приходилось неловко подволакивать. Но Цинсюаня это не смущало. К перспективе остаться калекой на всю оставшуюся жизнь он давно привык, подобное будущее нисколько его не пугало, да и желание вечность сидеть на шее у других калечных и убогих напрочь отсутствовало. Они столько терпели и по-своему выхаживали его. Пора, как говорится, и честь знать. Теперь, вместо того чтобы сидеть целыми днями на одном месте, юноша учился ходить по-новому. Пытался делать шаги, спотыкался, падал на твёрдый холодный пол, зарабатывал ссадины и ушибы, подтаскивал больную ногу, кое-как балансировал здоровой рукой… В первое время его потуги представляли собой, пожалуй, невероятно жалкое и смешное зрелище. Но никто не насмехался над ним. Наоборот, свидетели его тренировок подбадривали его криками: — Эй, Повелительница Ветров, давай, наяривай! — Ты подскакивай, подскакивай, так проще будет! — Ты б ещё сильнее наклонялся. Боишься, что не успеешь пол носом пропахать? — Ну наконец-то. Ты не смотри, что калечный, такие, как ты, иной раз так выучиваются пёхать, что фору здоровым дают. Слава небесам, не зря лечили и кормили, теперь сам начнёшь людям пользу приносить… Иногда, не разговаривая непосредственно с ним, но придя в воодушевление от одного вида смешно ковыляющего туда-сюда и бодрящегося Цинсюаня, попрошайки принимались горячо обсуждать какие-то посторонние темы. В один из вечеров, когда большая часть нищих уже вернулась в храм в связи с ранним наступлением темноты, а шустрый четырнадцатилетний мальчишка снова украл довольно неплохой провизии, слегка подкрепившийся и повеселевший народ завёл речь о демонах. — Я недавно случайно подслушал, что говорили монахи-заклинатели. Ну как недавно… Недели две или три тому назад. Многого не слышал — они мимо прошли, не останавливаясь. А только донеслось до меня, что демоны в последнее время звереют. Воют, за головы хватаются… у кого головы есть… По земле катаются и сходят с ума. Одни забиваются по укрытиям и прячутся, другие впадают в оцепенение, третьи, обезумев, бросаются на кого ни попадя. Заклинатели их в такое время ищут и ловят на горячем. В чём суть, я толком не понял, обмолвились только, что такое случается примерно раз в сто лет. Ладони Цинсюаня словно ожгло огнём. Перед глазами мелькнули бледные, как бумага, кисти рук. Руки Хэ Сюаня. Тогда, в тот роковой день, они пылали жаром! — Ну, нам-то бояться вряд ли стоит. Когда это, говоришь, было? Две-три недели назад? Сколько я ни ходил за подаянием, а ни на одного демона не натыкался. А мои точки, как ты знаешь, по трущобам да на окраинах. Думаю, эти твари в курсе, что за их головами монахи охотятся. Едва ли какая-то из них в своём уме сунется в столицу. — Это монахов я видел тогда, а само явление, полагаю, ещё раньше началось. А может, и сами заклинатели раньше были… Старость не радость, сейчас и не соображу уже. Совсем памяти не стало… — тут говорящий случайно бросил взгляд на Ши Цинсюаня. — А нет, кажись, вспомнил, вспомнил! Примерно за пару дней до появления нашей Повелительницы Ветров это было! Бывший небожитель позабыл, как дышать. За пару дней до того, как он оказался здесь, все демоны Поднебесной сошли с ума. А это значит… Всё тело юноши мгновенно покрылось испариной, одежда на нём тотчас промокла, в глазах потемнело. Он зашатался, теряя равновесие, и смутно ожидал уже удара о твёрдый холодный пол, но в этот момент кто-то сзади поймал его в падении. Цинсюаня прошило обжигающе ледяным ужасом. Он не успел ничего подумать — только моментально инстинктивно взялся бурно вырываться, стараясь обернуться и увидеть, кто его схватил. Ничего не получилось. После пары минут бессмысленной и безуспешной борьбы неизвестный скрутил его и выволок на улицу под невнятный шум и галдёж вокруг. Кто и что говорил и была ли это вообще речь — юноша не соображал. — Сейчас, возможно, будет больно. Почему-то это была первая фраза, всё-таки достигшая его разума. Затем кто-то с силой встряхнул его за плечи. И ещё. И ещё. Цинсюань вперился взглядом в оказавшегося перед ним человека, в глазах у него прояснилось, и, наконец-то узнав «нападающего», он испустил вздох облегчения. «Ши Уду». Иронично. — Всё? В своём уме? Цинсюань расслышал в его голосе строгие воспитательные нотки, невольно сморщился и замахал рукой. — Не надо… так… делать. Говорить так… не надо, — выдавил он из себя, для пущей убедительности помотав головой. На большее его не хватало. Молодой попрошайка некоторое время молча рассматривал его, не двигаясь, затем осторожно подвинулся ближе и сел почти плечом к плечу. — Тебя не люди покалечили, — негромко произнёс он себе под нос. — На вас с братом напали демоны. И, сколько я могу судить, выжить после этого удалось только тебе. Неудачную тему в храме подняли, что ни говори. Но кто ж знал… Ши Цинсюань ничего не ответил. Он был попросту не в силах говорить. В его сознании плавали обрывки страшных воспоминаний. Горячая кожа. Хриплое тяжёлое дыхание. Нечеловеческое рычание. Пылающие ненавистью глаза. Хэ Сюань сходил с ума. Хэ Сюаню было плохо. Хэ Сюань страдал. Поэтому он на него набросился. Странно, что сломал руку и ногу, а не шею. Настолько не хотел убивать?.. — Что мне с тобой делать… — в задумчивости пробормотал молодой попрошайка. — То ли оставить тебя так и не мешать тебе ставить крышу на место… То ли остаться с тобой и дать тебе выговориться… Рассказать, к примеру, что за демон тебя изувечил… Или вроде того… — Никто… не изувечил, — выдохнул Цинсюань. — Я сам изувечился… Неважно, — он нетерпеливо замахал рукой. — Тебе вовсе не обязательно меня слушать, право же, не стоит. Иди лучше в храм, на улице слишком холодно, — внутри едва ли теплее, чем снаружи, но юноше была нужна отговорка. — Я справлюсь, серьёзно, вот посижу немножко тут — и всё пройдёт, ха-ха-ха-ха… — нервный смех посыпался у него изо рта. — Со мной бывает, ты же знаешь, всякое-разное, ну и вот… Обычно не требовалось никаких усилий, чтобы заставить общительного Цинсюаня говорить. Чувствуя себя хорошо или по крайней мере сносно, он охотно пускался в разглагольствования, вмешивался в чужие беседы, вспыхивал, спорил, что-то доказывал — особенно то, что он и вправду в прошлом бессмертный небожитель… Но в такие минуты, как эта, Ши Цинсюань не имел ни малейшего желания ни с кем разговаривать. Да и не видел смысла. Он вдруг вспоминал и ясно осознавал, что ему никто не верит. И вот этот мужчина тоже. Одна его выходка с попыткой сыграть Ши Уду чего стоила. Фальшивый «Ши Уду» помедлил в задумчивости и недоумении. — Ладно. Пойду пока скажу нашим, чтоб завязывали обсуждать демонические нападения. Не знаю, что тут ещё поделать. Устанешь и замёрзнешь — приходи. Пожелаешь выговориться — зови. Я выслушаю. Может, и получится ещё разгрести бардак в твоей голове… Цинсюань машинально поглядел в спину уходящему и притулился к задней храмовой стене, у которой сидел, кое-как согнув повреждённую ногу и обняв здоровой рукой колени. Высокий тёмный силуэт лишь на мгновение притормозил, обернулся — и завернул за угол. В лицо оставшемуся в одиночестве Цинсюаню вновь повеяло холодным ветром. Не сказать, чтобы за все минувшие дни и недели он ни разу не вспоминал о Хэ Сюане. Вспоминал. Боялся. Видел его во сне. Вздрагивал, среди ночи заметив в дверном проёме чёрный силуэт, — и успокаивался лишь тогда, когда осознавал, что это просто кто-то из нищих, неудачно похожий фигурой на бывшего «лучшего друга». Испытывал чувство вины. Трепетал. То старался гнать тревожные мысли прочь из головы, то гадал, когда Хозяин Чёрных вод передумает и вернётся его убить. Никогда. «Для. Твоего же. Блага. Молчи». Он сходил с ума. Он мучился от боли. Он сгорал от жара, рычал, крушил мебель — и велел ему молчать. Чтобы не сорваться. Чтобы попытаться сдержаться. Чтобы не прикончить болтливого пленника. «Заткнись!..» Но разве мог Цинсюань молчать? Сейчас его сердце колотилось, как бешеное. Картинка перед глазами проявлялась туманно, смутно, отдельными рваными моментами, но что вспоминалось отчётливо — так это паника, жгучая паника, захлестнувшая тело и разум. «Да заткнёшься ты или нет?!» Вероятно, тогда каждый звук причинял Хэ Сюаню боль. Ши Цинсюань не замолчал. Не повиновался. Полез на рожон. Кричал, вырывался… Провоцировал раненого хищника, по каким-то причинам пытавшегося не разорвать свою добычу. Он всё испортил. Он сам всё испортил. Не Черновод его покалечил — он сам полез ему под горячую руку в тяжёлую минуту. Стремительно летящий кусок от расколотого вдребезги стола не пробил ему лоб насквозь только потому, что Хэ Сюань вовремя оттолкнул его на постель. Если бы тогда не шевелиться! Если бы замереть и даже не дышать!.. …Правда, в таком случае, возможно, Цинсюань до сих пор сидел бы в плену, зная, что где-то рядом оторванная голова брата, и трудно судить, насколько такая участь лучше нынешней. Убил бы. Свернул бы шею, размозжил бы череп. Но в последний момент собрал остатки сил и вышвырнул его на улицу. «Я хочу умереть. — Размечтался». Хэ Сюань спас его от самого себя. Зачем? Было это милосердие? Был это расчёт сделать его жизнь хуже смерти?.. «Исчезни из моей жизни». Чёрный демон больше не вернётся. Он никогда не вернётся. Трудные времена для демонов, должно быть, скоро пройдут, и если ослабленного Князя не найдут маститые заклинатели, он, скорее всего, рассеется сам, потому что наконец сделал то, что хотел. У Хэ Сюаня больше нет причин существовать… «МИН-СЮН!!!» …а Мин-сюна не существовало никогда. Ши Цинсюань до боли вцепился пальцами в волосы. Этого у него не получалось принять до сих пор. Для разума всё было ясно. Душа до сих пор отказывалась признавать, что суровый, но верный и надёжный Мин И и жестокий Хэ Сюань — одно и то же лицо. Дрожать от страха перед Чёрным демоном, тосковать по Мин И, переживать горе от утраты брата, чувствовать вину перед обоими, попеременно желать то проснуться в прошлом, где всё хорошо и прекрасно, то не проснуться больше вовсе… Снова, как в первый день на улице, Ши Цинсюаню не хватало воздуха. Он поднялся кое-как и, пошатываясь, заковылял в храм. Говорили ли ему что-нибудь — не обращал внимания, рухнул на циновку ничком и замер, прерывисто дыша. Как же он устал от всего этого. Он не помнил, как уснул; когда проснулся — перед ним стояла женщина, что в первый день предлагала ему воды и еды. В руках она держала свёрнутую одежду. — Доброе утро, — послышался мужской голос откуда-то справа. — Точнее, добрый день. Ты проспал до полудня. Цинсюань сел и повернул голову. Вчерашний парень. Конечно. Кто же ещё? — У нас для тебя хорошие новости. Во-первых, — молодой попрошайка мотнул головой в сторону женщины, — для тебя раздобыли с утра подходящее платье. Поскромнее, чем твоё, зато кровью не заляпанное. А то в этом пойдёшь попрошайничать — никто тебе не подаст. Уверяю. А во-вторых… — тут он сел рядом с бывшим небожителем и похлопал его по плечу. — Сегодня выводим тебя на промысел. Хватит тебе тут сидеть. Я тут так подумал… Ещё немного — и ты скиснешь тут в четырёх стенах с концами. Как более-менее освоишься и научишься ходить пошустрее — так разберёмся со всеми заново, куда тебе следует ходить и будешь ты у нас один или с кем-нибудь в компании. А пока что беру тебя с собой. На губах Ши Цинсюаня проступила улыбка. Поблагодарив обоих, он принял одежду и отошёл переодеться. Странное ощущение посетило его, когда он сменил одеяние. Как будто какой-то тяжёлый камень, висевший у него на шее, вдруг сорвался и упал вниз. Как будто дорогие белые и зеленоватые ткани, несмотря ни на что, всё ещё оставляли его небожителем, напоминали о причастности к Небесной Столице. Теперь с Небесами было покончено насовсем. И одно осознание этого отчего-то дарило немалое облегчение. Знал бы — давно бы решил переодеться. И только замок долголетия остался на нём, запрятанный. Ши Цинсюань вышел навстречу своему новому приятелю, прижимая к себе небрежно скомканное ханьфу. — Не подскажешь, куда это можно выбросить? Уже через час-полтора бывший Повелитель Ветров сидел на обочине дороги на оживлённой улице и впервые в жизни просил подаяние. Выходило не столько «зарабатывать», сколько знакомиться с обстановкой; внезапно оказалось, что выпрашивать у людей деньги или что-нибудь съестное — это целое искусство, а вся столица давно поделена между нищими на участки. Юноше оставалось только качать головой да благодарить судьбу, что не пришлось разбираться с этим самому вслепую. Там нельзя просить подаяние — тот район давно занят другими попрошайками, да к тому же живущими не в храме, а вообще на другом конце столицы; к тому заведению и на ли не стоит приближаться — погонят палками и могут забить до смерти; такие слова людям говорить ни в коем случае нельзя, а такие — очень даже нужно; принял подаяние — скажи то-то и то-то, чтобы впредь давали ещё… Воистину голова могла пойти кругом! Но это-то и было хорошо. Затянутый с головой в водоворот новой жизни Ши Цинсюань с каждым шагом всё сильнее и сильнее отрывался от прежней жизни. Ему некогда было переживать, некогда вспоминать, рефлексировать, а если такое и случалось, то на фоне настоящего прошлое казалось уже многократно «пережёванным» и уже не столь стоящим внимания. Он наконец-то по-настоящему двинулся дальше. Заговаривал с людьми, терпел неудачу, вздрагивал, когда его спутник вдруг резко зажимал ему рот, видя, что Цинсюань с непривычки вот-вот начнёт открыто возмущаться на горожанина, решившего его оскорбить, горячо спорил с попрошайками по поводу своих руки и ноги (те убеждали его выставлять их напоказ, чтобы разжалобить, Цинсюань же был против), пытался делиться добычей с другими нищими, чем вызывал то недоумение, то одобрительный гогот… Всего и не перечислить. Но этим дело не оканчивалось. Переменилось кое-что ещё. Ши Цинсюань не знал, что его новый приятель наговорил попрошайкам в храме, пока он дрожал на улице от ужаса и болезненных воспоминаний. Но если раньше они только смеялись над его рассказами, поддразнивали или вовсе не обращали на его болтовню внимания, то теперь частенько кто-нибудь нет-нет да подначивал его вспомнить что-нибудь из божественной жизни. Как будто не специально. Так. Между делом. Поначалу Ши Цинсюань, особенно когда был в настроении, трещал на эти темы довольно охотно, не пытаясь даже задумываться о том, что из этого он уже когда-то рассказывал в бреду. Потом эти истории начали понемногу смущать его самого. Время от времени он начинал замирать, соображая, стоит ли сказать правду или промолчать, иногда возникал соблазн что-то приукрасить или переиначить, но его Цинсюань решительно гнал прочь. В конце концов он как будто вынырнул из воды на поверхность, а в голове засветилась мысль: «Что же это я, чёрт возьми, делаю?». Россказни о Повелителе Ветров стали обрываться на полуслове. Ши Цинсюань начал нетерпеливо отмахиваться от расспросов, отшучиваться, переводить тему; если речь о подобных вещах заходила на улице — непременно принимался рассуждать о чём-то постороннем, убалтывал прохожих, знакомых попрошаек, чужих попрошаек, привлекал внимание, заинтересовывал, становился героем дня и одновременно — в чужих глазах — нормальным человеком. Когда в очередной раз кто-то из бродяг, желая не то помочь, не то позабавиться, не то добиться того и другого сразу, попросил рассказать о буднях бессмертного небожителя, юноша взялся неловко отмахиваться: — Полно, полно ерунду-то спрашивать! Человек пережил неприятные вещи, в беспамятстве наболтал бог знает чего, а вы и обрадовались, и давай потешаться! — Вот именно — бог знает! Богом был — всё знал, а теперь, небось, разом всё позабыл! — беззлобно хохотали попрошайки. — Ничего себе у тебя, приятель, беспамятство! Долгонько же! — Ша, помолчали бы лучше, а то ж опять собьёте мальчишку куда не надо… Впервые за долгое время Ши Цинсюань закатил глаза. — Ну, раз в голове у тебя наконец-то прояснилось, скажи хоть, как звать-то тебя по-настоящему. Юноша, кажется, замялся в последний раз. Отказываться от своего имени так же, как от божественной сущности, он нисколько не собирался, между тем называться им теперь открыто определённо не стоило. По многим причинам. С другой стороны, раз уж все привыкли дразнить его Повелительницей Ветров… — Фэн. Зовите просто Фэн, почти как раньше, — и сгодится, — улыбнулся Цинсюань, улыбнулся наконец-то от души, солнечно и ярко. — Ну и ладушки, Фэн так Фэн, имечко подходящее. Ты ж как набалаболишь, ветру в уши надуешь, да и мельтешишь немало, вот уж подлинно — ветер в поле… Боль не исчезла из души Ши Цинсюаня бесследно. Прошлое не растворилось для него в пыль. Часть неприятных воспоминаний ушла глубоко в подсознание, часть он приспособился не пробуждать и не прокручивать без особой надобности. Просто разум устал метаться. Просто сердце устало болеть. Просто светлая, жизнелюбивая натура зацепилась за новые крепкие ниточки, постепенно обретала новые причины жить и даже находить радости в жизни. Ши Цинсюаню ещё только предстояло обрести среди нищих заслуженную популярность, стать, как и везде, любимцем и заводилой, проявить себя во всей красе, немало удивить. Ещё только предстояло — но его новое будущее появилось уже сейчас.